Я повернулась, показала плечо и услышала:

— Плохо, о-очень плохо.

Стоя у меня за спиной, он принялся смазывать ожоги. Боль была адской, но он прикасался ко мне очень нежно, кругами втирая мазь, и приговаривал — вначале ласково, по-матерински, что ли, даже не знаю.

— Я видел, как далеко ты заплыла. Ты что, флаг не заметила? — Он повысил голос. — А ведь я тебя звал, София.

Запомнил, как меня зовут.

— София Папастергиадис. Дышать можешь?

— Нет.

— Ты спятила — заплывать в такую даль, когда флаг поднят?

Он кричал на меня, как брат или как любовник, не знаю даже. Со мной случилось что-то странное: мне вдруг захотелось повалить его наземь и заняться с ним любовью. Это укусы разожгли во мне желание. Огромное желание. Я превращалась в незнакомую мне личность. И сама себя пугала. Он взял меня за руку и помог лечь на низкий перевязочный столик. Я примостилась на правом бедре — лечь на спину нечего было и думать — и взяла из рук студента тонкую подушку под голову. Студент пододвинул стул, сел и начал поглаживать бороду, отчего я возбудилась еще сильнее. Да еще и ожог меня заряжал. Потом я услышала какой-то плеск. Это студент, поднявшись со стула, поливал из ведра мои облепленные песком ноги. А мне так хотелось, чтобы он тоже опустился на этот стол и накрыл меня своим телом, а я бы, как любовница, обвила его ногами за пояс и доставила ему столько удовольствия, что от его блаженного крика эта сараюшка развалилась бы на части. Но вместо этого мне было предложено заполнить бланк.

Имя:

Возраст:

Страна происхождения:

Род занятий:

На сей раз я ничего заполнять не стала, только в графе «Род занятий» написала «Чудовище». Студент взглянул сначала на бланк, потом на меня.

— Но ты же красавица, — сказал он.

Ночь выдалась влажной и безветренной. Мне не спалось. Как ни повернись — чувствительные следы укусов на плечах, спине и бедрах саднило. Простыню я сбросила на пол. От слабости и жажды у меня, по всей видимости, начались галлюцинации, потому что в какой-то момент я увидела стоящую у моей кровати маму. Она казалась очень высокой. Мое тело было заботливо укрыто поднятой с пола простыней. Мужской голос стал по-испански нашептывать мне на ухо советы посмотреть соляные копи в городке Альмадраба де Молтельва, пальмы в Лас Пресильяс Бахас и черные горы в Эль Черро Негро. Вероятно, это был студент из медпункта. Через два часа я сквозь горячку еще чувствовала запах одеколона Мэтью. С того момента, когда я увидела граффити на стене клиники, Мэтью не шел у меня из головы. Но у меня в комнате находился кто-то другой: дышал, таился. Я провалилась в сон, а проснувшись, увидела блондинку с завитыми кончиками волос, как у старомодной кинозвезды. Одетая в красное вечернее платье с открытой спиной, она держала в руках, затянутых в перчатки, какую-то склянку.

— Зоффи, дай я посмотрю свежие укусы.

Я подняла ночную рубашку.

— Ой, бедненькая, эти морские чудовища просто злодеи. Ты как с войны, правда.

Из-за стенки подала голос Роза:

— София, в доме кто-то есть.

Я с головой спряталась под простыню.

Ингрид сдернула простыню у меня с головы.

— Ты сказала матери, что не запираешь на ночь дверь?

— Нет.

Ингрид стянула с правой руки белую перчатку.

— Я принесла тебе лесной мед манука, от трещин на губах. — Макнув мизинец в склянку, она смазала мне губы. — Ты перестаралась с загаром, Зоффи.

— Мне нравится загар.

— Где твой отец?

— В Афинах. У меня появилась сестренка. Ей сейчас три месяца.

— У тебя есть сестра? Как ее зовут?

— Понятия не имею.

— У меня тоже есть сестра. Живет в Дюссельдорфе. — Набрав полную грудь воздуха, она подула на мои ожоги. — Так приятно?

— Да.

Ингрид объяснила, что направляется в винтажный магазин на ретро-вечеринку в стиле тридцатых годов прошлого века. Там будет выступать какой-то местный оркестр с репертуаром из старых мелодий. Можно надеяться, сказала она, что я стану о ней думать, слыша эту музыку со своего одра болезни, а она сорвет веточку пустынного жасмина и подумает обо мне. Белой перчаткой она погладила меня по плечу.

— Тебе нравится вкус этого меда?

— Нравится.

Она сказала, что знает все танцы тридцатых годов, но охотнее покаталась бы верхом в горах, потому что для медленных танцев у нее слишком много энергии.

— Хочешь, я ненадолго к тебе прилягу, Зоффи? — Да.

— Ты чудовище, — прошептала она.

Склонившись надо мной, она слизнула мед с моих губ. Потом распрямилась, и складки красного платья коснулись кафельного пола. Она долго стояла без движения.

Через некоторое время на меня напал такой же мандраж, как в женском туалете в день нашего знакомства. Мне захотелось от нее избавиться, но я не знала, как попросить ее уйти. Когда я сказала, что мне придется встать, чтобы дать маме попить, Ингрид рассмеялась из темноты.

— Если хочешь, чтобы я ушла, почему не сказать попросту?

У моих губ вились две мухи. Я собралась с силами. Мне не хочется, чтобы она таилась в темноте. До чего же трудно сказать вслух то, что вертится на языке.

— Приедешь ко мне в Берлин?

— Приеду.

Стоя надо мной, как элегантная плакальщица на бдении у гроба, она вновь перешла на шепот. Ей хотелось, чтобы мы вместе провели Рождество; перелет она оплатит. В Берлине зимой холодно. Нужно взять с собой теплое пальто, и мы поедем кататься в карете. Это развлечение для туристов, но ей тоже нравится, особенно в снегопад. Поездка начинается от Бранденбургских ворот и заканчивается у контрольно-пропускного пункта «Чарли». Она будет держать у меня над головой ветку омелы, чтобы я могла соблюсти традицию. Вроде как она подразумевала, что я прильну к ее губам не по своему желанию, а по воле омелы.

— Прокатишься со мной в этой дурацкой карете?

— Да.

— Нормально, что я зашла так поздно?

— Да.

— Ты счастлива, что мы с тобой встретились, Зоффи?

— Да.

Она выплыла из моей комнаты и удалилась через незапертую дверь.

Дерзость

Рыбная лавка была устроена неподалеку от румынской пиццерии, в подвале многоквартирного дома. Туристам это место было практически незнакомо, но к моему приходу там уже толпились деревенские хозяйки, покупавшие утренний улов.