Из зарешеченного окна виднеется высокая опунция с шестью зелеными ладонями ветвей, усыпанных колючими грушевидными плодами. На ум приходит день, когда я с лестницы машу рукой кому-то невидимому, но воспоминание тут же улетучивается, ведь впереди — очередное путешествие, возможно, в другую страну, где властвует Ингрид с длинным, как автомагистраль, упругим телом.

Мне нравится:

— ее сила;

— что она любит мое тело;

— вино, которое Ингрид стащила из лабиринтов погреба своего бойфренда;

— что ее сила меня пугает, но страшно мне не только из-за этого;

— инжирный кекс на прикроватном столике;

— как она произносит мое имя на английском.

Изгибы тела Ингрид очень женственны, но иногда она говорит как Мэтью. Например: «Комната просто безумных размеров» или «Дровишки из кедра — безумный запах, правда?», и потом эта странная фразочка «уход от основной задачи».

Я спросила, как это понимать; ответ меня озадачил: военный термин. Будто Ингрид сражается на поле боя, но внезапно вынуждена отступить от главной миссии. Тут снова в голову пришла Маргарет Мид со своими многочисленными мужьями и не только; вспомнилось, что, кроме мужей, была у нее еще и любовница, тоже антрополог. Наверное, именно об этом я думала, когда выводила на стене цитату.

Чтобы исследовать вопрос сексуальности, совсем не обязательно ехать на Самоа или на Таити, как поступила Маргарет Мид. Единственный человек, знакомый мне с раннего детства, — это я сама, а моя сексуальность для меня — загадка. Тело Ингрид — оголенный провод. Она прикрывает мне рот рукой, хотя у самой губы тоже разомкнуты. Лицо ее я видела и до нашего знакомства: один раз в отеле «Лорка», а потом еще в зеркале, когда выдался тягучий день. Ингрид выгибает спину, и мы меняем положение.

Встреча с Ингрид была предопределена, хотя и не запланирована. Некоторые вещи закономерны: например, еще до падения ясно, что будет синяк.

Немного погодя мы пошли в душевую, полностью облицованную каменной плиткой халцедонового цвета. Из душа тропическим ливнем хлестала вода, но до того холодная, что невозможно было не вздрогнуть, когда она падала на грудь.

Выйдя из душа, мы обе почувствовали что-то не то. Опасность. Незримую угрозу. Ничто не нарушало тишину, но пушок у нас на руках встал дыбом. И тут мы увидели, как из корзины с растопкой выползает она. Голубой вспышкой молнии она метнулась по каменным плитам в дальний угол, к окну.

— Змея.

Голос Ингрид, вроде бы спокойный, звучал чуть выше обычного. Вокруг торса было обмотано белое полотенце, с волос падали капли. Она повторила на испанском:

— Serpiente.

Подойдя к полену, Ингрид выдернула топорик. Змея лежала неподвижно, свернувшись у самой стены. Ингрид держала топорик, словно клюшку для гольфа, и, оставляя на полу влажные следы, начала медленно подкрадываться. С небольшим замахом она обрушила лезвие на змею, целясь в голову. Отсеченное тело свернулось кольцом, и обе части начали извиваться по отдельности.

Меня трясло, но ни закричать, ни обнаружить перед Ингрид свой страх я не могла. Тем же топориком она перевернула змею. Подбрюшье оказалось белым. Змеиные судороги не прекращались. Не выпуская из рук топорика, Ингрид обернулась (торс прикрыт полотенцем, словно тогой; на тренированных плечах бугорки мышц — результат занятий боксом) и бросила по-немецки:

— Eine Schlange.

Я попросила ее отойти, но она, наоборот, подзывала меня к себе. Ее пальцы, способные вдеть нитку в самое крошечное игольное ушко, все еще сжимали топор, а мне было страшно — страшно с первого дня нашей встречи.

А вдруг змея не мертва, пусть даже ее разрубленное надвое тело и валяется на полу? Схватив бутылку вина, стянутого у Мэтью, я хлебнула прямо из горлышка, от чего губы окрасились бордовым, а язык защипало. Вкус был как у толченых слив с лавровым листом; я подошла и поцеловала Ингрид. Левой рукой обхватила ее за талию, а правой вытащила у нее из пальцев топорик.

Мы стали одеваться, будто рядом не корчилась убитая змея; надели платья, кольца, серьги, причесались и вышли на улицу, оставив позади влажные от пота мягкие белые простыни, швейные машинки и ткани, толстые стены и деревянные стропила, инжирный кекс, бутылку ароматного вина, разрубленную надвое голубую змею, влажные следы на полу и подтекающий душ.

Подойдя к машине, я заметила прислонившегося к дверям парня в узких бежевых бриджах наездника. Небольшого роста, смуглый. Ингрид сказала, что это Леонардо, учитель верховой езды, который и сдал ей кортихо. Леонардо курил и смотрел на Ингрид, а затем перевел взгляд в мою сторону.

Волосы лезли мне в глаза; я убрала их с лица. Он будто сообщал нечто своим взглядом, как ловкий наркодилер в баре, где вечно переходят из рук в руки пачки засаленных банкнот. От Леонардо явно исходила угроза.