Однако положение, в котором очутился я, неудачно поперечив бойкой лиане, грозило завершением пробега, принуждая финишировать в солёной воде. Гибкая ветвь, служившая опорой, отзывалась трепетом на любой рывок, лямки рюкзака врезались в подмышки, стесняя движения, и я, наверное, был похож на героя мультфильма перед тем, как на ветку сядет бестолковая птаха, и равновесие стеклянно хрупнет. Упираясь о краешек земной тверди дрожащими мысками ног, сильно напрягая спину, я попробовал, держась за лямки, пригнуть ветвь ближе к скале, и это удалось. Над головой закачалась тоненькая сосновая лапка, протянутая деревцем, храбро прилепившимся практически к стене обрыва - вытянув руку, я сгрёб хвоистые былинки в горсть и осторожно, пальцами, стал перебирать по веточке, наклоняя её. Когда в руке оказалась зажата колючая розга, процесс пошёл бойчее - подтаскивая её, как верёвку, получилось добраться до ствола податливого дерева. Обняв его правой рукою, другой я кое-как отцепил рюкзачную петлю от ветви, уповая лишь на то, что сосна, выросшая на камнях, цепко закрепилась на месте. Под двойным весом дерево застонало, но я, шустро перебирая ногами, уже выкарабкался на уступ, закрутив покладистую сосну на пол-оборота вокруг оси и, с облегчением схватившись за берёзу, уверенно стоящую на горизонтальной поверхности, отпустил спасительницу, которая со свистом раскрутилась обратно и, как ни в чем не бывало, замерла над обрывом.

Вся история с падением и спасением заняла не больше двух минут, а чтобы добраться до неё и обрисовать, понадобилось количество слов, которых бы хватило на небольшой словарик. Можно было обойтись без множества отступлений, но таков ритм монолога, каждая часть которого была отточена в устных пересказах подвозившим меня людям. Когда проезжаешь тысячи километров на попутках, и в каждой машине - новый человек, новый сюжет, голова забивается историями и воспоминаниями так, что начав их перелистывать, перебирать мысленные фотографии, трудно удержать грань между увлекательностью рассказчика и пустозвонством болтуна. Сидя в кабине с молчаливым водителем, час от часу пытаясь завлечь его в беседу, поднимаешь одну тему за другой, и сама поездка подкидывает фабулу для разговора - то легковушка подрежет, то гайцы тормознут... Изложение сумбурно, словно путешествие - мелькают города и лица, названия и имена, калейдоскопически сменяют друг друга впечатления, кажется, что в мозгах всё перепуталось и, наверное, так и есть, но дорога устремляется дальше, как это предложение, и не думает завершаться, потому что можно запланировать сплав, но не течение реки. Чтобы перечислить резоны, по которым люди подбирали на трассе попутчика, потребовался бы немалый срок, но один из основных - чтоб тишина в уши не жужжала (хотя, возможно, главная причина в том, что человек просто хотел помочь, но постеснялся признаться). Разнообразные попадались персонажи, кто-то говорил, кто-то слушал. Двенадцать лет я колесил по стране, травя водителям байки про таких же, как они. Не каждый встреченный человек становился историей, но многие. И я сам, конечно.

Вторая рисковая ситуация, оставившая яркое и жутковатое впечатление, случилась в предпоследний день похода на Умбу. К тому времени, лесотундра сменила кособокие дебри, и мы часами шагали по няшам, обходя болотины, переправляясь через реки и протоки вплавь, взгромоздив рюкзаки с вещами на надувные круги - с какими купаются подростки, не умеющие плавать. Оригинальный, но рабочий способ переправы, подсказанный путевыми заметками походника Николая Терентьева, за что ему спасибо. Один минус - сдувать плавсредства приходится долго. Поэтому, перейдя реку, мы для начала сжимали круги в объятиях. Наверное, со стороны это выглядело забавно: стоят два чудака голышом на грязном берегу реки, в кустарнике и в комарах, и плавательные круги комкают. А вокруг на десятки вёрст ни души, только звери с птахами привычно утверждают право сильного в пищевой цепочке.

По няшам за неполный месяц мы уже набродились немало, поэтому не заметили, как по мере удаления от берега, топкие места мягко перешли в трясинные. Поскольку оные промёрзли за зиму, отличить их непривычным глазом было непросто: те же подушки красно-бело-зелёного мха, пропитанные водой, те же трухлявые пеньки и проваливающиеся кочки под жёлтой соломой, похожие на хайрастые головы рокеров. Но май подходил к концу, начали появляться травушки, цветочки какие-то, запахи и... вскрываться болота. Мы привычно ломились вперёд, не особенно разбирая, куда поставить ногу, пока не проваливались в грязюку или не упирались в очередную, полноводную по весне протоку, не отмеченную на карте. Мозоли на пятках уже напоминали срез векового дерева - кольца от пузырей налезали друг на друга, исполосованные трещинами. Совершенно вымотавшийся, я на автопилоте нырял в редкие перелески, шагал по опушкам, покрытым низкорослым сосняком, с чавканьем и хлюпаньем месил хляби. А потом мы вышли на полянку, которая вдруг закачалась под ногами. Я успел сделать десяток шагов, пока понял, что не так.

Вообще-то, дача моих родителей стоит близ торфянников, и я не понаслышке знаю, что такое болота, но во-первых, подмосковные выглядят по другому, а во-вторых я никогда и не ходил по ним - идиот я, что ли? Вышел на топкое место - вернись и обойди, вот и вся инструкция для прогулок по Подмосковью.

А тогда в Заполярье я стоял на привычных глазу мхах, которые незнакомо и неприятно пружинили под ногами. Это, многократно встречавшееся в книгах описание колеблющейся почвы, было для меня внове. Труднообъяснимое чувство, когда стоишь на поверхности, одной только площадью стоп ощущая её на несколько метров окрест. И мгновенно становится ясно, что толщина этой поверхности - максимум, сантиметров двадцать, причём больше половины из них приходится на мох, а земля удерживается, наверное, лишь корнями махоньких, по голень, сосенок. А под нею - трясина, топь, тьма. Ничто. И на хлипком, непрочном слое, прикрывшем, как плёнка, жуткую зыбь, стою я, представляющий собой вертикаль - тощую и длинную ось, под прямым углом упирающуюся костлявыми ногами в качкое, эфемерное основание.

В голове не возник заголовок из "Новостей Умбы", ведь топь приняла бы нас, как тысячи пропавших без вести, поглотив все следы. Просто два туриста не вернулись. Что с ними? Поди, медведи съели.

Осмысление смертельной опасности было мгновенным и внезапным, оттого вторая ситуация впечатлила сильнее беспокойного висения на лиане. Ошалев, я аккуратненько отступил, тщательно выбирая место для шага назад. Кругом простирались просторные трёхцветные поля бывших няш, обернувшихся холодной трясиной.

Нам повезло - болота не вскрылись полностью. В тот день мы прошли сотни метров по торфяным перешейкам, что летом нипочём бы не удалось. Перепрыгивали болотистые участки, проваливаясь выше пояса, и выбирались, трамбуя рюкзаки в грязь и цепляясь за сосняковую поросль. Дважды за этот поход меня выручали сосны. Очень хорошие деревья.

Я ел, как зверь, рыча над пищей.

Казался чудом из чудес

Листок простой бумаги писчей,

С небес слетевший в темный лес.

Я пил, как зверь, лакая воду,

Мочил отросшие усы.

Я жил не месяцем, не годом,

Я жить решался на часы.

Спрашивается, почему я вспоминаю стихотворения из Колымских тетрадей? Да потому что я автостопщик, пешие походы в фанатичном темпе для меня - каторга.

То ли дело, когда спокойно катишься в чужой машине вдоль Транссиба, а навигатор невозмутимо произносит: "Через. Шестьсот. Двадцать. Три. Километра. Поверните. Налево.", и понимаешь: это Россия, чёрт возьми!.. или шагаешь по южному побережью, не думая о будущем и даже о том, что съешь на привале, если из содержимого заплечной котомки только кружка имеет отношение к пище, зато над головой разворачивается карта созвездий, которая гораздо более заслуживает внимания. Кажется, что в августовской ночи скапливаются все звёзды, доступные человеческому зрению... но лишь до тех пор, пока не побываешь на Сахалине. Там небо зависло невероятно низко и, чем больше звёзд собирается в нём, тем ниже оно готово спуститься, будто решив поцеловать тебя в лоб, а светила толкутся в неописуемой тесноте, и всё для того, чтоб посмотреть на тебя. Нельзя не ответить взаимностью - стоишь, задрав башку, пока не занемеет шея. Местные говорят - на Сахалин упало небо! И не преувеличивают. Устроив ночное купание, можно улечься на воду и оказаться меж двух морей - Японского и звёздного (однако, в Охотском такой оказии не дождёшься, получив переохлаждение прежде, чем выгребешь на глубину).