Его ещё не забыли.Соседи расскажут вкратце,Как рылся в автомобиле,Ходил на канал купаться.Нескладный, худой, лохматый,Одежда как на чужого.Едва ли он был солдатомИ вовсе не пил спиртного.Работал по будням в книжном,В субботу играл на флейте,Чудак с бородою рыжей.Его обожали дети.Он часто вставал до светаИ что-то на крыше строил –Антенну, маяк, ракету,Из жести неладно скроенную?За это его ругали,А он лишь молчал угрюмо.Милицию вызывали,Писали доносы в Думу.И вот дождались, накликалиБеду, что давно витала.Флейтиста – на время в клинику,Ракету – в приём металла.Наутро в подъезд загаженныйЯвились медбратья дюжие,Здорового быта стражники,Вязать и спасать недужного.Вломились, а он – на крышу,В ракету, и люк захлопнул.Потом приключилась вспышка,И стёкла в подъезде лопнули.Что было? Одни догадки.Пресс-центр объяснить не может.В газете писали кратко,Мол, был смутьян уничтожен.Но правды никто не знает,Лишь только расскажут дети,Что рыжий флейтист играетТеперь на другой планете.Конечно, детям не верили,Но факт оставался фактом,Случайно или намеренноЧудак запропал куда-то.Ушёл, а внизу осталисьНа кухнях пустые спорыИ жизнь с эпилогом «старость»Из длинной цепи повторов.Работа, зарплата, отдых,Орбиты колец кружениеИ небо над крышей в звёздах,Как вызов… как приглашение.
Билетик
Кончается время шикарных пальтоИ шарфиков грубой вязки.Я еду, похожий на сдобный батонВ своей пухов'oй «аляске».Но греет меня под пух'oвой бронейИ шепчет о будущем летеНа самый на первый трамвайчик речнойПотрёпанный серый билетик.
Пицца-поэзия
В коконе прогорклом никотиновом,В стареньком потёртом пиджакеШёл поэт дворами и квартирами.Шёл один, без музы, налегке,Во дворах сугробы тлели рифами,Оттепель облизывала льды.Он плевался скомканными рифмамиВ чёрные отверстия воды.И от рифм, как бесы от причастия,Разбегались живо кто кудаГрязные столичные несчастия,И тогда светлела темнота.А поэт гулял себе, отмеченныйСветом кухонь, запахом пивных,И ему навстречу были женщины,Но поэту было не до них.Он искал пристрастно, жадно, искренно,Верил, что живёт в Москве однаВечная немеркнущая истина,Слаще мёда и пьяней вина.Он прошёл Арбатом и Остоженкой,Пил в Сокольниках и в Тушино бывал.На Таганке ел коньяк с мороженым,На Тверской просил и подавал.Тасовал метро пустые станции,Выпил всё и всех перетусил,А потом устал, сошёл с дистанцииИ обратно женщин попросил.Он, как книги, женщин перелистывалИ уснул у лучшей под крылом,А его ненайденная истинаЕла суши рядом, за углом.Паладины истины ретивые,Потружусь отметить вам мораль:Алкоголь и кокон никотиновыйПомешали поискам, а жаль.
«Ось Миног! Омфалос мира!..»
Ось Миног! Омфалос мира!Генри Госсе пела лира!И присоски, как пупки,Опускались на колки.
Чатланский гудбай
Позабыты прежние союзы,В чёрном небе астры отцвели.Дети Полдня, я целую в дюзыВаши световые корабли.Бластер, гравицаппа, ключ на восемьИ скафандр, который не предаст.В долгую космическую осеньУвожу свой старый пепелац.Растворюсь в туманном Магеллане,Гончих Псов оставив за спиной.Нынче и пацаки, и чатланеМогут превратиться в перегной.Перегной дождями увлажнится.Что же ты невесел, гордый Тарс?Будет кукуруза колоситься,
