Мужики загоготали:

— Никак, ты его мычание понимаешь? Коли берешься перетолмачивать, то пусть остается! Нам рабочие руки завсегда нужны! Слышал про наш уговор, добрый человек?

Глядь, а старца того и след простыл. Когда ушел, никто не приметил — вот чудеса! Покачали мужики головами и стали укладываться на ночь.

Утром, когда артель ушла на работу, Феофил добрался тишком до воеводы и рассказал ему про князя Андрея и мужицкий сговор.

— В острог всех немедля! — вскричал воевода.

— Не уместит сия обитель всех греховодников. Аз мыслю самых репейников покрепче сокрыть. — Феофил припал к уху воеводы и сказал ему такое, от чего тот дернулся, как от ожога, и вышел вон из комнаты, хлопнув дверью. Однако спустя немного дверь приотворилась, и к ногам Феофила звякнул мешочек.

Вечером, незадолго до темноты, подбежал к Данилке хоромный мальчонка и позвал к воеводше.

— Вот репейная баба, — сплюнул в досаде Данилка, — опять, должно быть, начнет учить, с какого конца за топор держаться!

Но до самой дойти ему не пришлось. Встретившийся у хором дворский объявил, что боярыня пожаловала мужиков за добрую работу и позволила во внечеред в мыльню сходить.

— Возьми с собой кого хошь, а тама для вас уже все готово. Только с огнем бережитесь, а то нарежетесь, и все вам нипочем! — сурово добавил он.

Пожал Данилка плечами — вот уж ни ждал ни гадал! Но отказаться от баньки да от чарки — двойной грех! И побежал за дружками.

Банька у воеводы хоть и знатная, а ставлена недавно. Еще не успела просохнуть и напитаться дымом, потому пар не достиг в ней первостатейной душевной мягкости. Это артельные учуяли сразу. Зато в предмыльне им и квасок, и бражка, и закуска соленая. Еще раз подивились мужики, однако разоблачились и начали париться. Раз поддали, другой и в третий раз на полок поползли. Лежат, хлещутся, визжат от радости, и такое у них просветление, какое только у богомольца в Христово воскресение бывает, и даже вроде бы благовест пасхальный стал до них доноситься.

— А что, мужики, никак, и взаправду звонят? — прислушался Данилка. — С чего бы это?

Он выскочил в предмыльню и прильнул к плотно закрытому ставнем единственному окошку. Но ставень не пропускал света. Ткнулся в наружную дверь — она оказалась крепко закрытой. Постучал, покричал — глухо. Между тем стало попахивать гарью. Выставили дымную затычку в потолке — в мыльню ворвались клубы дыма и звуки пожарного набата. Открытая дыра задышала живым жаром, должно быть, горела банная крыша. Мужики схватились за одежду, стали кричать, барабанить в дверь и стенки, но все было тщетно.

— Вот и наградила нас кутафья за работу, — проговорил один из них, безвольно опустившись на скамью.

— Надо же, самих себя обмывать заставила, — горько усмехнулся Данилка.

— Грешно сей час зубоскалить, — сказал третий, — помолимся лучше о спасении души своей…

А город в это время метался в панике.

— Татары! Спасайся! Горим! — кричали посадские, хватали, что попадалось под руку, и бежали в крепость— кто с огнем воевать, кто собину свою спасать, кто место тихое, заувейное искать. Прибежали и артельные. Видят: огонь к их стенке подбирается, а новая надворотная башня так и вовсе огнем занялась. Бросились тушить, благо вода рядом, во рву. Стали уже, кажется, огонь одолевать, как вдруг Архип поднял руку:

— Тише, братва, никак, голос человечий!

Прислушались — сквозь огненный гул сочился невнятный стон.

Архип окатился ледяной водой и бросился по лестнице наверх. В башне было дымно и смрадно, но огонь вовнутрь еще не проник. Дым тотчас же заполз ему в грудь, стал скрести там кошачьей лапой. Глаза застлались слезами, и пришлось пробираться на ощупь, вытянув руки. Стон шел откуда-то сверху. Архип поднялся на площадку, начал шарить понизу и вскоре нащупал лежавшее тело. Он легко поднял его, вынес из башни и передал кому-то из встречавших.

— Сеня Мума! — послышались голоса артельных. — Гляди-тко, повязан! Вот у бедолаги доля — опять ранами томиться!

У парня была разбита голова, он надышался дыма и был в беспамятстве. Когда обтерли рану и смочили голову, Сеня очнулся, осмотрел склонившиеся над ним лица и вдруг взволнованно замычал.

— Никак, сказать чавой-то хочет, — догадались артельные.

А Сеня продолжал мычать, показывая в сторону огня на воеводском подворье.

— Горит воевода. Да и пусть он сгорит со всеми потрохами! — сказал кто-то.

Сеня согласно закивал головой, а потом снова издал беспокойный мык.

— Ишь не унимается! За воеводу он бы мычать не стал. Никак, и вправду пойтить поглядеть. — С этими словами несколько артельных бросились к воеводскому подворью.

Они подбежали к пожарищу, когда баня занялась уже вовсю. Ее наружная дверь оказалась подпертой толстым бревном. Накинув на голову зипунишки, мужики отодвинули бревно и распахнули дверь. Из нее выклубился черный дым. Вбежали вовнутрь и сразу же наткнулись на тела своих товарищей. Вытащили их и стали приводить в память.