Раздаётся решительный стук в дверь, и встав я медленно выдыхаю, поднимаю подбородок, разглаживаю своё платье на бёдрах, шевелю ногой в обуви и дышу, дышу, позволяя моменту продлиться.

Затем открываю дверь и встречаю тебя.

Ты симпатичный, но не красавец.

— Я вижу, что твоя сексуальность не была преувеличена, — сказал ты.

Я игнорирую замечание и провожаю тебя к дивану:

— Уильям, добро пожаловать. Спасибо, что пришёл. Присаживайся. Чаю?

Ты смотришь на графин.

— Лучше виски.

И затем ты опускаешься на диван, скрещиваешь лодыжки и ждёшь, когда я тебя обслужу, и твои глаза жадно следят за мной. Я вручаю тебе стакан, три кубика льда, немного виски.

— Я прочитал контракт, и должен сказать это не то, что я ожидал. Вы тоже.

Я протягиваю тебе контракт, ты читаешь его снова и снова, затем подписываешь, как и я.

— А чего ты ожидал, Уильям?

— Ну, я, конечно, не ожидал наличие третьего пункта, это точно. Я подписал его, и таким образом, буду соблюдать правила, но я разочарован, Мадам Икс. Я хотел бы вытащить Вас из этого платья.

Твои глаза осматривают меня, оценивая моё тело.

— Уверена, что так оно и есть, Уильям.

— Зовите меня Уилл, пожалуйста.

Ты сделал маленький глоток с обычной для тебя утончённостью.

— Ладно, Уилл. Скажи, что ты надеешься получить от наших совместных занятий?

— У меня вопрос получше, — ты наклонился и взял контракт так, как будто собирался разнести его в клочья. — Что скажешь, если мы порвём эту ерунду и перейдём к хорошим вещам? Мы всегда можем снова подписать его позже.

Я, должно быть, до сих пор чуть-чуть пахну сексом, несмотря на то, как безжалостно драила свою кожу: твои ноздри подрагивают, и ты вдыхаешь, наклоняясь поближе, позволяя своим плечам коснуться моих. Я взяла у тебя контракт, мягко, но решительно положила его на журнальный столик и отодвинула подальше от тебя.

— Я так не думаю, Уильям, — я встаю, беру твой стакан. Ты не сопротивляешься, но твой взгляд становятся жёстче. — Ты подписал его, и по закону теперь им связан. Если не хочешь продолжать, можешь подать прошение, чтобы освободится от контракта. В противном случае я настаиваю, чтобы ты держал дальнейшие такие комментарии при себе, поскольку они не разрешены и не желаемы.

Ты встаёшь прямо передо мной. Твой взгляд твёрдый, глубокий, в нём бушует злость.

— О, я думаю, что Вы лжёте, Мадам Икс. Полагаю, что они желаемы. Но... Я подписал контракт, и я — человек своего слова, — ты возвращаешься на своё место на диване, скрещиваешь лодыжки и усмехаешься. — Итак. Учите меня. Я готов.

Я не обращаю внимания на долю правды в твоих словах, медленно дышу, затем поворачиваюсь к тебе, позволяя моему острому, как бритва, пристальному взгляду пройтись по тебе, разрешая тишине затянуться. Ты не ёрзаешь на диване, но начинаешь показывать признаки дискомфорта.

— Скажи, Уильям, какое твоё самое заветное тёмное желание?

Сейчас тебе позволено говорить, и твой взгляд становится пронзительным и обжигающим.

— Не уверен, что вы действительно хотите это знать, Мадам Икс.

— О, хочу, Уильям. Я бы не спрашивала, если бы мне это было не интересно, — я подхожу на два шага ближе. — Ты же не думаешь, что можешь меня шокировать, правда?

Ты сглотнул, моргнул, а затем улыбка коснулась твоих губ.

— Хорошо, вы сами попросили об этом. А...это предусмотрено условиями контракта, да? Вы не можете разглашать это кому-либо?

— Не могу, и не стала бы.

Я не говорю тебе про камеры и микрофоны.

— Мне нравится... грубо, — говоришь ты. — И мне нравится неповиновение.

Ты следишь за тем, какой эффект произведут на меня твои слова.

Я кивнула:

— Продолжай.

И ты рассказал мне всё в красках.

Я ещё никогда так не радовалась третьему пункту в договоре, как сейчас.

ГЛАВА 2

Резко просыпаюсь. Я не одна.

Чувствую в воздухе намёк на дорогой одеколон. Тут витают и другие ароматы, но они слишком слабые, чтобы их определить. Моя спальня затемнена светонепроницаемыми шторами, таким образом, что ничего не видно, кроме теней в полумраке. В моём генераторе шума затихает успокоительное, нежное накатывание волн на берег.

Я практически не могу спать из-за сновидений.

— Калеб, — мой голос тихий и спокойный.

Ответа нет. Ну, я в нём и не нуждаюсь. Я подожду. Сажусь, подтягиваю простынь к груди, руки кладу сверху. Ровная простынь — тысячи нитей, самый мягкий египетский хлопок — является моим единственным щитом, он тонкий и лёгкий, лучше и не надо.

Щелчок. Низкий жёлтый свет омывает меня, купая комнату в тусклом свечении. Он там, в кресле Людовика XIV, в углу около моей кровати, рядом с окнами от пола до потолка с плотными шторами. На нём сшитие на заказ чёрные брюки от костюма. Накрахмаленная белая рубашка, с бриллиантовыми запонками в два карата. Воротник расстёгнут. Только одна пуговица, верхняя; и этот маленький недочёт в такой поздний час шокирует своей нехарактерной небрежностью. Он без галстука. Я вижу его тонкий, сложенный конец, торчащий из внутреннего кармана пиджака, который накинут на спинку стула.