— Ты устал, Даг, — сказала она.

— Правда? — в глазах появилось что-то веселое, знакомое ей с того дня, когда он подкрался к ней сзади на кухне и закрыл глаза руками.

— Ты не собираешься ложиться? Тебе надо поспать.

— Ложиться?

— Скоро полночь, — сказал Ингеманн и тяжело поднялся из кресла. — Надеюсь, ночь будет спокойной.

— Пойду посмотрю, нет ли чего подозрительного, — ответил Даг и отправился на кухню.

Она услышала, как он открывает холодильник.

— Сейчас, наверно, не надо тебе никуда, — сказала она и пошла за ним. Он прислонился к дверце холодильника.

— Кто-то же должен караулить, — ответил он, закрыл дверцу и повернулся к ней. Он почистил банан и быстро съел его. — Если никто не будет караулить, снова будет пожар. Неизвестно, что еще придумает этот псих.

— Только не сегодня ночью, — сказала она. — Тебе же… ты должен выспаться.

Он долго смотрел на нее, и в этот момент ей показалось, в его лице что-то изменилось. Она сразу это заметила. Только на короткий, леденящий миг. Вдруг лицо напряглось. Но это быстро прошло. Он подошел к ней, так близко, что она почувствовала его запах. От него пахло выхлопным газом, дизелем и чуть-чуть бананом. Он был почти на голову выше ее, дыхание касалось ее волос.

— Мама, — произнес он так тихо, что она еле расслышала. Вдруг ей стало нехорошо, словно воздуха не хватало.

— Но Даг, — прошептала она, — дорогой Даг. Тебе надо спать.

Он положил руку ей на плечо, такую тяжелую, что ее чуть в пол не вдавило, и в то же время такую легкую, что она могла поднять ее на воздух. Его рука наполнила ее теплом, которого она никогда раньше не знала, теплом, которое могло исходить только от Дага и которое только она одна во всем мире могла принять. И только она на всем свете могла расслышать его голос. Он прошептал ей прямо у самого уха:

— Мама, мама, добрая, хорошая моя мама.

13

На следующий вечер после экзамена я отправился с остальными на вечеринку в подвале под старым зданием университета. Сначала мы подразмялись несколькими литрами пива в комнатенке на Туллинлёкка, а через пару часов двинулись в центр. Я сидел со всеми и тост за тостом опустошал бокал, мне опять наливали, и я снова выпивал. Я заметил, что все смотрят на меня как-то выжидающе, но дружелюбно. Раньше на меня так никогда не смотрели. Все были счастливы, взбудоражены и измотаны неделями подготовки к экзамену. Экзамен и задания не обсуждались. Большинство были просто рады, что все позади, радовались лету и долгим каникулам, а потом новому осеннему семестру с его новыми задачами, еще одной ступенью, ведущей к конечной цели. Я же сидел, улыбался, выпивал и пел под музыку, гремевшую под сводами подвала, но на самом деле я все больше удалялся. И все время я был странным образом трезв и собран, несмотря на усиливающееся опьянение. Вообще-то ясность сознания была у меня все время, с тех пор как заболел папа. Я был трезв, отстранен и не совсем в себе, и вдруг между двумя песнями я встал и поднял бокал с пивом. «Я ничего не написал на экзамене! — выкрикнул я. — Сдал чистый лист. Вот я каков! Давайте за это выпьем!» Помнится, несколько секунд была тишина, все переглядывались, не зная, как реагировать, а потом разразился смех. Все смеялись, поднимали бокалы и чокались, и я смеялся и чокался со всеми. Вечеринка набирала обороты, образы начали расплываться, музыка заиграла быстрее, кругом разгоряченные тела, улыбки, чудовищные раскаты смеха, долгие объятия, губы что-то говорят в уши, все вперемешку, а я тихо куда-то уплывал. В какой-то момент мы выбрались из университетского подвала и отправились гулять по городу, туман в голове сгущался. Не знаю, сколько было времени, но был вечер начала июня, я помню улыбающиеся лица и смех. Помню огромную толпу, раскачивающуюся танцплощадку, отблески резкого света, потные тела, чьи-то волосы на моем лице, руки на плечах, запах духов и басы, гулко отдающиеся в животе. Я был окружен теплой пульсирующей темнотой, людьми, смеющимися и кричащими со всех сторон, и все равно я был совершенно одинок. Я ушел. И никто этого не заметил. И никто обо мне не подумал. Это же была вечеринка. Мы праздновали. Я выпил четыре коктейля один за другим, все они были с зонтиками, которые я зашвырнул за плечо, не знаю, откуда они взялись, забрал ли я выпивку у кого-то или сам купил, помню только маленькие зонтики и помню, как закачался пол. Я кричал что-то прямо в лицо девушке с длинными темными волосами и плывущим взглядом. Она стояла вплотную ко мне, а я что-то кричал, но все равно она, кажется, не слышала ни слова, а может, я ошибся и никому ничего не кричал, может, это у меня взгляд плыл, и я молчал, а она кричала. Я не знаю точно. Но скоро все стало черным-черно.

Несколько минут или часов выпало из моей памяти, прежде чем я пришел в себя. Оказалось, я шел вверх по пустынной улице Св. Улава в центре города. Я шел, опираясь о фасады домов, а весь мир вокруг куда-то плыл. И вдруг настала полная тишина, я слышал только собственные неровные спотыкающиеся шаги. «Тишина, — помнится, подумал я. — Тишина. Тишина. Тишина». Я натыкался на редкие кучки людей, видел, как они то приближались, словно тени, то оказывались далеко, то вдруг возникали прямо передо мной, я что-то кричал им, протягивал руки и преграждал путь, не помню, что я думал и чего хотел, но вдруг почувствовал жгучую боль на щеке, рядом с ухом, и понял, что кто-то ударил меня по лицу. И снова я был один, люди исчезли, мир поплыл где-то в стороне. Я стоял и пытался разобраться, что же случилось. Кто-то ударил меня. Я понятия не имел почему. Чувствовал только, как ныла щека. Потихоньку я добрался до Уллеволсвэйен и повернул налево. Ясных мыслей в голове не было, но в то же время что-то во мне наблюдало за происходящим. Что-то все время сохраняло ясность и рационально оценивало происходящее. Эта ясность была во мне, когда я сидел на экзамене, она же управляла мной, когда я перешел дорогу и зашел в ворота кладбища «Спасителя». «Ты с треском провалил экзамен, — раздался во мне рассудительный голос. — Ты провалил экзамен и напился до бессознательного состояния. Ты наврал отцу, и тебя только что ударили, а теперь ты идешь на кладбище». Было совершенно темно. В последнее время там произошло несколько случаев нападения, но меня это ничуть не тревожило. Я скорее даже хотел, чтобы на меня напали, чтобы кто-нибудь подкрался ко мне сзади, ударил чем-то твердым по голове, и я бы потерял сознание и повалился с ног. Удар по лицу уже не сильно меня тревожил, и я хотел получить еще, чтобы меня хорошенько встряхнуло, чтобы стекла задрожали и звезды заплясали. А потом, на следующий день, меня бы кто-нибудь нашел, и тогда было бы уже безразлично, жив я или нет. Так я думал, бредя по дорожки из гравия, ведущей к мемориальному кладбищу, где были похоронены знаменитые писатели и композиторы. Туманные мысли мои расплывались, и все же присутствовала удивительная ясность. В темноте меня шатало среди надгробий, и я не знал, куда бреду. Время от времени я замечал проезжавшие по улице машины, но они были лишь отголосками иного мира. Потом я остановился и написал. Не знаю на что. Точнее, я знал, что там была какая-то могила, но я понятия не имел чья. Я просто стоял и писал. Какое же было облегчение! Потом уселся на надгробие, поставив ноги на клумбу. Какая-то часть меня заметила, что клумба свежая, с изящно высаженными анютиными глазками. И тут меня пронзило леденящее чувство: это папина могила. Он умер, его похоронили, а я ничего об этом не знаю, до меня уже давно пытались дозвониться, но не застали, и вот его похоронили, а я теперь сижу здесь и знаю, что в мягкой земле лежит мой папа. Я не смел даже взглянуть на надпись на надгробии. Просто знал наверняка. «Это он, — звучало во мне, — это он. Это он». В конце концов я все-таки согнулся, прижав голову к коленям. И мне удалось прочесть имя на памятнике. Очень простое имя, не его. И тут меня вырвало. Рвота потекла по ботинкам, цветам и выплеснулась на мягкую землю. Я встал, шатаясь, отошел на несколько метров, и меня опять стошнило, и я согнулся над очередным надгробием. Сразу стало легче, но мысли все еще плавали. Я поднялся на холм между двумя темными деревьями, отяжелевшими от листвы, распростершими свои мощные ветви совсем низко над землей. Я знал, что под этими деревьями находится могила Бьёрнсона. Я вошел в шатер из ветвей и присел на могиле, представлявшей собой большущий прямоугольный камень, по которому простирался каменный флаг. Я сидел на могиле Бьёрнсона и, казалось, куда-то уплывал. В конце концов я прилег на могильном камне. И мне стало необычайно хорошо. На удивление хорошо. Словно я всю жизнь бродил в ожидании именно этого момента. Я лежал на могиле Бьёрнсона, раскинув руки, ощущая тяжесть своего тела, лежал, да так и заснул, раскинувшись, словно ангел, и больше ничего не помню.

14

Проехав школу в Лаувланнсмуэне, он выключил передние фары. Сперва он ничего не видел, потом привык к темноте и вскоре уже хорошо в ней ориентировался. Просто требовалось время, чтобы привыкнуть. Тогда он снова включил фары. Неподалеку от школы он свернул влево, на дорогу к Динестёлю. Забор вдоль футбольного поля был местами сломан. Школьные здания погружены в темноту. Каждый раз, как ему доводилось проезжать мимо школы, приходило чувство, будто он совсем недавно учился здесь. Возвращались яркие воспоминания, словно с тех пор не прошло девяти лет. Он прекрасно помнил, как это было. Он был лучшим по всем предметам, он был на самой вершине и совершенно одинок. Он до сих пор, бывало, слышал голос Рейнерта: «Почитай нам, Даг! Сыграй нам первые такты, Даг! Напиши это предложение на доске, Даг, ты так красиво пишешь!» Именно Рейнерт придал ему веру в то, что он, Даг, способен добиться всего, чего захочет. Именно Рейнерт обратил на него внимание, заметил, выделил, понял, что он необычный, совсем особенный. Не такой, как другие, — да, Рейнерт это понимал. Остальным предстояло стать крестьянами, электриками, дровосеками, водопроводчиками и, может быть, полицейскими.

А ему, Дагу, кем предстояло стать ему?

Случалось, они сидели на кухне дома, в Скиннснесе, рассуждали о его будущем и словно погружались в волшебную сказку. Не так уж часто это случалось, но он помнил благоговейное чувство погружения во что-то магическое и великое. И он осознавал, что это великое и священное находится в его руках. Вот то, что ему предстояло совершить, чем ему предстояло стать. И все в его руках.

Ингеманн очень хотел, чтобы сын стал врачом. Или адвокатом. «Ты такой способный, ты можешь стать кем угодно, — говорил отец. — Ты можешь стать кем угодно, только не пожарным, потому что им ты уже стал». И они смеялись. И он знал, что отец прав. Потому что мир лежал перед ним со всеми своими безграничными возможностями, в этот мир оставалось только вступить.

Он въехал на площадку перед школой. Остановил машину, вышел. Повсюду темнота и тишина, только мотор урчит. Он пошел неторопливо вдоль здания школы, заглянул в темные окна, за которыми виднелись силуэты парт, доска, алфавит, детские рисунки на стене.

Так кем же ему предстояло стать?

Кем-то великим, так что у всех глаза округлились бы от изумления. Он словно слышал разговоры: «Даг стал врачом? Даг стал адвокатом? Ну, мы же все знали, что ему предстоит что-то необычное».

Не было никаких границ. Он мог переехать в Осло и уже осенью стать студентом медицинского факультета. И все получилось бы. И параллельно с этим можно было бы заниматься музыкой. Или поступить на юридический факультет. Или наоборот, можно было серьезно заняться музыкой, а по вечерам слушать лекции по юриспруденции. Это тоже возможно. Хотя, пожалуй, лучше было начать с дневного юридического. Удобная специальность — юрист. Можно получить должность на самой верхушке юридической карьеры. Например, в Министерстве юстиции. Или в Министерстве иностранных дел. Можно поступить на курсы при Министерстве иностранных дел. Хорошенько выучить французский или испанский. И получить место в Париже или Мадриде. Да, можно стать дипломатом. И ему представлялось, как Ингеманн и Альма приезжают навестить его в Париж. А он подъезжает в черном посольском автомобиле, чтобы встретить их в аэропорту Шарль-де-Голль. И мать всплескивает руками, прежде чем его обнять, и шепчет: «Неужели это ты, мальчик мой!» И вот они едут в сторону Парижа, и он показывает им все, о чем они так много слышали — Эйфелеву башню, Елисейские поля, Триумфальную арку. Фантазии всегда обрывались на Триумфальной арке, потому что он никогда не был в Париже.