Шрифт:
– Что ты, дружок! Жить страшно, умирать – нет.
Сделай милость, освободи.
Суржиков видел, что она безумна, и знал, что, если еще чуток проканителится, судьбу уже не побороть. Не сегодня, так завтра она его додавит.
– Только не забудь, Веня. Ты у меня в руках был, а я отпустила. Пусть он знает.
Таня почувствовала его нерешительность, зато она не колебалась. Ей терять было нечего на свете. Живую ее Миша отверг, пусть о мертвой погорюет. Чтобы подбодрить палача, нагнулась поудобнее и плюнула ему в глаза.
– Это тебе за дедушку Кузьму, дружок. До века не ототрешься.
Суржиков и не подумал утираться. Словно в забытьи достал из наплечной кобуры парабеллум, холодно бросил:
– Повернись спиной, беги!
– Вот и правильно, – похвалила Таня. – Нелегко труса праздновать.
Отвернулась и изящной, легкой походкой устремилась прочь. Суржиков отпустил ее на несколько шагов, потом навскидку пальнул в спину. Таня пала ничком, зацепила длинными пальцами горячий песок. Суржиков подошел и по привычке произвел контрольный выстрел в рыжий затылок. Воротился к машине, раскопал в бардачке дамский вальтер и пару раз пальнул в воздух. Обтер оружие влажной тряпицей, принес к Тане и вложил ей в руку.
Внезапно ледяная усталость овладела им. Он опустился на песок рядом с мертвой девушкой и в изнеможении прикрыл глаза. Странное видение посетило его.
Почудилось, что плывет в лодке по прохладной реке и такой вокруг туман, что весла почернели. Громкий, отчетливый голос распорядился откуда-то сверху:
– Протри зенки, пес, погляди, что натворил!
Послушно открыл глаза – и обмер. Танина рука шевельнулась, ее гибкие пальцы поползли к нему…
– Ой! – сказал он.
Глава 24
Подъезжая к Москве, Губин связался с Алешей на кодовой волне, – Ну ты даешь, Мишель! – сказал Михайлов непривычно заторможенным голосом. – Выбрал моментик погулять.
– Потом все объясню. Что-то случилось?
– Кое-что да. Владыку замочили, – Алеша дал Губину переварить сообщение, – Начинай работать по аварийной схеме. Главное, помоги Филиппычу. Зарубежные счета и все прочее. Отстаем от Грума на сутки.
– А ты где?
Алеша проскрипел в ответ рифмованное матерное слово из пяти букв, из чего Губин заключил, что другарь и соратник, видимо, переутомился. Михайлов никогда ему не грубил – не те у них были отношения. С другой стороны, Алеша был единственным человеком, которому Губин мог спустить хамство, отнеся его на счет временного помрачения рассудка.
– Тебе самому-то помощь не нужна? – спросил он мягко.
– Прости, сорвалось, – извинился Алеша. – Дел невпроворот, да еще кое-что личное наслоилось. К обеду буду в офисе. Помни, главное – перекрыть кислород Груму, пока он в шоке. Если он, конечно, в шоке.
– С Настей все в порядке?
– Действуй, Миша. Отбой.
* * *
Возле парка Горького Алеша влетел в огромную пробку, перед самым мостом. Попробовал выскочить на встречную полосу, так его еще крепче зажали. Чертыхаясь, выудил из нагрудного кармашка недокуренный "косячок", прижег от прикуривателя, сделал пару затяжек. Чего-то его мутило и лихорадило. Пробка двигалась по шажку в час. Он набрал домашний номер. Трубку снял Вдовкин.
– Приехала? – спросил Алеша.
– Десять минут назад. Она в ванной. Позвать?
– Не надо. Я буду через полчаса. Ты сам что делаешь?
– Смотрю варианты. Чтобы организовать настоящую панику, понадобится три зеленых лимона. Это минимум.
– Умница, Женек! Как у Филиппыча?
– Контора раскалилась докрасна. Туда не прорвешься.
– Отлично… Бритву показывал Насте?
– Нет, не показывал.
– Как она выглядит? Я имею в виду Настю.
– Как всегда. Переживает, что муж кретин.
– Не пей сегодня, Женя. Продержись до вечера.
– Не думай об этом, начальник.
В этот момент "тойоту" толкнуло в бок, и она заскрипела так, словно попала под пресс. Алеша глянул в зеркальце. Черный "мере" на черепашьей скорости, но неуклонно вминал ему левое крыло. В переднем стекле растерянное женское личико. Алеша скользнул рукой под сиденье, снял "беретту" с предохранителя. Гнусный скрежет оборвался на визгливой ноте. Алеша распахнул дверцу и, озираясь, ступил на асфальт. Сотни машин сомкнулись вокруг железным кольцом. Обогнув замерший "мере", к нему устремилась растрепанная девчушка лет двадцати пяти. Типичная смазливая телка из тех, что стайками кормятся возле барыг. Длинноногая, холеная, в модном летнем прикиде из пестрой ткани. Но личико натуральное, естественное, испуганное, совсем без грима. Алеша растопырил навстречу все десять пальцев.
– Деньги! Немедленно. Или зову гаишника.
Девица запричитала:
– Ой, я задумалась.., тормоз забыла где! Я же недавно права получила.
Алеша прикинул убытки: ничего особенного – левый бок продавлен от бампера до передней дверцы. А грохоту-то было, грохоту, как при землетрясении.
– Три лимона в любой валюте, – объявил торжественно.
– Три миллиона! – ужаснулась девица. – Да у меня с собой всего тысяч пятнадцать. Я же из дому выскочила прямо так, как была.
Пробка сдвинулась на шажок, и водители занервничали, загудели, повысовывались из кабин. Как чертик из табакерки, за спиной девицы возникло "лицо кавказской национальности", верткое, красноречивое и озорное.