– Даже не понимаю, как ты нас обнаружил, Кузьма, – подивилась Таисья, с удовольствием прихлебывая из чашки янтарный португальский портвейн. – Мы же тут как в лесу, ни с кем не общаемся.

– Ну уж так-то? – усомнился старик. – Положим, почта в Опеково ходит и телик фурычиг. Это и есть натуральная связь с подлунным миром.

– Вот и нет, – задорно поправила Таисья. – Почту весной прикрыли, – что ей у нас делать-то? Газеты не берем, дорогие больно, писем некому писать. А телевизор просто так остался, для красоты.

– Не работает, что ли?

– Может, и работает, да не для нас. Мы в ихних передачах ничего не смыслим.

– Ну почему же, – солидно возразил Кузьма Кузьмич, – есть хорошие передачи, к примеру, "Просто Мария". Я сам, бывает, расслаблюсь от трудов праведных, погляжу одним глазком, какие там проблемы в их зарубежной жизни. Любопытно другое – чем вы тут кормитесь в годину бедствий?

– Земля кормит, воровать негде.

Надо заметить, старик со старухой в какой-то момент вовсе перестали обращать внимание на молодых гостей и исключительно между собой вели задушевную беседу.

– Вот что, братцы, – прервал тихий праздник Губин. – Мне пора собираться, а надо бы Таню перевязать да спать ее уложить.

Кузьма Кузьмич пробурчал:

– Куда спешить, коли ночь на дворе. Оставайся, утром вместе поедем.

Таисья Филипповна сразу пригорюнилась:

– Ты-то куда навострился, Кузьма? Я-то чаяла, насовсем воротился. Может, неча за морем счастья искать?

Старик окинул подругу презрительным взглядом:

– Молчи уж, кадушка деревенская. Не хватало с вами тут в земле зарыться.

– Господи, да сколь можно шляться! Уж не такой молодой ты, Кузя.

– Молодой или нет, на печку с вами не полезу, Сокрушенно покачивая головой, Таисья повела Таню в закуток, где была отгорожена лежанка. Вскоре оттуда послышались причитания. Таисья вышла из-за перегородки, попеняла Губину:

– До чего девку довел, парень! Рази можно.

Пошла на кухню готовить снадобье и Кузьму поманила с собой. Губин остался за столом один. Темное окошко, затороченное белым холстом, тиканье часов с кукушкой, первобытная колдовская тишина. Чудная мысль пришла в голову: не достиг ли он предела, за которым ничего больше не будет? Ощущение было сродни медитации. Отсюда, из глухой, ночной прогалины, невероятным казалось, что днем был бой у песчаных карьеров, была погоня и два трупа раскорячились на разбитой колее. Не верилось и в то, что всего лишь в ста километрах раскинулся гигантский город, скопище призраков, где люди большей частью оборотились в хищников с окровавленными клыками, занятых хутчайшим пищеварительным процессом, перевариванием своих обнищавших собратьев: город пещерного бреда, где инстинкт выживания возведен в желанную норму жизни…

– Миша, Мишенька! – детским голоском позвала Таня из-за занавески. Губин поморщился, но пошел к ней. Голая до пояса, с посиневшим восковым плечом, с потухшими очами, она, казалось, постарела лет на двадцать. Синюшная бледность наползла на впалые щеки.

– Мишенька, если сейчас уедешь, я умру.

– Не умрешь, Таисья подлечит.

– Миша, правда умру!

– Это было бы слишком просто. Я думаю, еще покуролесишь.

– Миша, поцелуй меня!

Он прикоснулся губами к прохладному, влажному лбу. С неожиданной силой она обвила его шею здоровой рукой.

– Мишка, что же нам делать? – шепнула в ухо.

Губин еле вырвался, все же стараясь не причинять ей боль.

– Ты о чем?

– Мы любим друг друга, дорогой мой! Но ты никогда мне не поверишь, – Во что я должен поверить?

– Я другая, Мишенька. Утром проснулась другая.

Мне не страшно умирать, жить страшно.

Посиневшая, истрепанная, растерзанная, с вечной ложью на устах, она все равно была ему желанна.

– Другой ты будешь в гробу, – сказал он. – Да и то непохоже.

Слезы текли по ее щекам.

– Прошу тебя, любимый, останься на ночь! Только на одну. Прошу тебя!

– Останусь, – буркнул Губин. – Не ной, ради Бога.

Таисья Филипповна принесла тазик горячей воды и склянку с какой-то черной мазью.

– Кыш, кыш отсюда, женишок, – прогнала Губина. – Ты свое дело сделал, не уберег красну девицу.

За столом одиноко сутулился над рюмкой Кузьма Кузьмич.

– Ну какую с ними кашу сваришь, с деревенскими оглоблями, – пожаловался Губину. – Как уперлись сызмалу носом в кучу навоза, так и разогнуться некогда.

Какую жизнь они видели? Но беда не в этом. Им ниче и не надобно, кроме навозной кучи да вот этого курного домишки. Им даже телик лень глядеть. Ох, пустые людишки, пустые! Рази с такими-то сладишь обновленную Россию?

Губин не удержался, съязвил:

– Ты, дедушка, выходит, на песчаном карьере разогнулся?

Старик недобро зыркнул глазами:

– Ты, парень, моих забот не ведаешь. Ваше дело молодое, озорное: бей в лоб, пуляй в спину. Вы-то, пожалуй, похуже будете, чем несчастные старухи.