— А я думала, ты влюбился, — съязвила я тогда.

— Влюбился? — усмехнулся Миша. — По крайней мере, я здорово от тебя завишу, и меня это раздражает, — задумчиво проговорил он, И вдруг его понесло: — Бог мой! Катя! Да о чем мы говорим? Ты хочешь, чтобы я вздыхал, охал, ахал, ночами не спал? Это любовь, по-твоему? Извини, это все не для меня. Мне не пятнадцать лет, и я не буду ходить с тобой за ручку, лазать в окна, передавать записки и клясться, что эта охинея продлится вечность. Не дождешься, Катя, так и знай! Я не понимаю этого! Я люблю разумом и, надеюсь, поступаю разумно. А если тебе хочется моря страсти, то, пожалуйста, влюбись в кого-нибудь из однокурсников, и пусть они тебя полапают по подъездам.

Тогда посмотрим, где любовь, а где идиотизм в перемешку с цинизмом! — Миша просто взорвался. Я еще ни разу не видела его в таком состоянии. Всегда спокойный, уверенный в своей неотразимости, он нередко выводил меня из себя профессиональной выдержкой, апломбом. А тут столько слов на одну невинную реплику! Я была страшно довольна собой. Надо же! Я, незаметная студентка, сумела взбудоражить блистательного Коляковцева!

Через пару дней опять объявился полоумный Витя, но его шантаж больше не трогал меня. Да пусть рассказывает, что хочет! Миша его и слушать не станет, ну а если даже и станет — мне то что! А если этот урод притащится к Бореньке? Ну и что? Может быть, я его больше и не увижу. Меня не покидало ощущение, что сон вот-вот закончится. А что будет дальше? Об этом я не задумывалась. Однако, я все еще не просыпалась.

На выходные Боренька повез меня в Петергоф. Осмелев, я решила воспользоваться его мобильностью и попросила завезти меня на полчасика на дачу, к бабушке. Дело в том, что в воскресенье отмечали день моряка, и я как потомственная морячка не могла не заехать поздравить дедушку. Я заостряю внимание на этом незначительном событии лишь потому, что бабушкин дом значил для меня все то, что скрывает в себе коротенькое слово «Родина». Когда в школах пишут патриотические сочинения, то вряд ли задумываются над их смыслом. Пишут по шаблону, пишут, потому что так надо. Я никогда не отличалась любовью к России или русской нации. Питер казался мне мертвыми декорациями к полукомедийному фильму ужасов, Москва — базарным шабашем ведьм… Живя заграницей, я не скучала по Васильевскому острову, как Бродский, не мечтала об Арбате. Да я даже не вспоминала о них! И смешными мне представлялись банальные штампы о Северной Венеции, о Красной площади — сердце России.

Тоже мне сравнили — Венеция и серый Питер, а Красная площадь вовсе не в центре России, а ближе к окраине… И все-таки я не смогла бы жить ни в одной другой стране, потому что в России у меня была Родина. Двенадцать соток за зеленым забором, загаженный туристами лес, крошечное озерцо в кустах шиповника, могучий тополь, посаженный отцом, шум аэродрома и печальный яблоневый сад. Только этот клочок земли моей необъятной полудикой страны имел для меня значение, и туда я не пускала чужих, ни с кем я не хотела делить свою безраздельную любовь к звездным осенним вечерам Володарки, но Боре я была готова отдать и этот кусочек своего сердца. Старый покосившийся дом, дымящую печь, тревожный шорох леса… Хотя что это могло ему дать, что для него могла значить непроходимая дорога, ржавая колонка, обмельчавшая безрыбная река? И все-таки что-то он почувствовал, что-то заметил. В тот же вечер он хотел познакомить меня со своей мамой. Это было так неожиданно, так странно и, как мне казалось, значительно, что я отказалась, вернее отложила знакомство, а дома со смехом вспоминала о том, как Миша представлял меня своей матери. Ганна Степановна совсем не говорила по-русски, хотя жила в Петербурге по меньшей мере лет десять. Дородная, красивая, совсем не старая, она не переставала щебетать на родном украинском, нисколько не скрывая своего мнения обо мне. Перед дверью ее квартиры Миша предупредил меня о некоторой эксцентричности своей матери и просил не обращать внимания. Но его предупреждение не спасло меня от шока.

— Ой, страшнее! — прямо на пороге заголосила пани Доценко. — А тоща то, яко жардина! Ни с переду, ни с заду!

И без толку было объяснять, что лишний вес теперь не в моде, и ее сыну нравятся стройные женщины, да и сам он упитанностью не страдает. Нет, Ганна Степановна стояла на своем и на убой закармливала нас варениками, пирогами, поросятиной.

А дни летели все быстрей, устремляясь к приближающейся осени. Мы встречались почти каждый день, но фантазия Бори не иссякала: то он вез меня кататься по Неве, то в ресторан, то знакомил меня со своими друзьями. Когда он работал в дневную смену, то неизменно в два часа под окнами «Трюма» ревела сирена патрульной машины, и с веселой улыбкой он подсаживался к нам с Таней. Поэтому, когда вдруг однажды он не приехал я ни на шутку встревожилась, хотя Ольга убедительно вдалбливала мне, что просто их смену сочно вызвали на ДТП. Честное слово, я беспокоилась за него, не за себя, и, когда Таня обозвала меня собственницей, я клятвенно заверила ее, что Боренька для меня то же, что старший брат, лучший друг, единственный человек, который смог заставить меня поверить в хорошее, и, если в один прекрасный день он не придет, я все равно не перестану молиться за его благополучие.

— Ну-ну, — с усмешкой перебила меня Таня, — И все-таки я еще погуляю на вашей свадьбе, так что про брата и друга не надо.

Вечером Боря не позвонил, а я, сдерживая слово, продолжала молиться. А утром меня разбудил очередной приступ апатии. Мне было все равно, как я выгляжу, что на мне одето, что обо мне думают. Я влезла в джинсы, накинула старую, давно уже ставшую дачной, куртку, напялила кроссовки и, влив в себя чашку крепкого кофе, потащилась к метро. Голова раскалывалась, на душе было погано, и хотелось сделать какую-нибудь гадость. Я на время ограничилась тем, что бросила мимо урны какую-то бумажку, и стала придумывать что-нибудь повесомее, но из размышлений меня вывел Витькин голос.

— Привет! — он вдруг вырос передо мной. Я не то, что не испугалась, я даже не удивилась, что он в такую рань прикатил с другого конца города под мои окна. Мне просто стало страшно скучно. — Привет! — ответила я, не останавливаясь. — Быстро ты забываешь старых друзей, — выговорил он явно заготовленную фразу. Бедняжка! Наверное, всю ночь придумывал, как он вдруг явится передо мной, и я паду к его ногам. Надо же быть таким идиотом! Он был не доволен столь равнодушным приемом, но засеменил рядом со мной, ожидая ответа. Я злорадствовала. Вот на ком я отыграюсь! Видя его замешательство, я продолжала хранить непреклонное молчание.

— Помнится, когда-то ты была разговорчивее, — начал он новую атаку, но ответа опять не последовало. — Катя! Неблагодарность — худшее из зол. Когда ты просыпалась ночами оттого, что тебе казалось, что ты вся в крови, я выслушивал твои бредни! Я хранил твои пакостные тайны! На твоей совести две смерти, а все считают тебя ангелочком! Как Микки Маус тебя называет? Незабудка? Он еще не знает, что ты за стерва? — Чего тебе надо? — все-таки не выдержала я.

— Ты любишь меня?

— Нет, — устало отмахнулась я.