Шрифт:
Затем он отправился в слоновник посмотреть, как там раскрашивают слонов в разные цвета для увеселения на сегодняшнем празднике, которым должен был быть увенчан курултай. Ему так понравилось, что он сам поучаствовал — попросил кисть и разрисовал одному из слонов ухо в ярко-зелёный цвет.
Далее Тамерлана перетаскивали на носилках из одного конца орды в другой, всюду он строго всё проверял самолично, кого-то поощрял, кого-то наказывал, но в конце концов это ему надоело и, радуясь, что как-то убил время, он велел отнести себя в свой шатёр, где немного перекусил и выпил две чаши вина, поиграл в шахматы с мавлоно Алаутдином Каши, который единственный из всех часто выигрывал у замечательного шахматиста. Потом он отдавал распоряжения, как именно нарядить для курултая жён, продиктовал несколько страничек мирзе Искендеру, и «Тамерлан-намэ» дотащилась до эпизода, в котором эмир Хуссейн, прибегнув к ложной клятве на Коране, коварно пытался захватить Тамерлана в плен. Затем он поиграл в нарды с поэтом Кермани, выиграл и предложил ещё Ахмаду партию в шахматы, во время которой царь и поэт чуть не поссорились насмерть, когда Тамерлан подловил Кермани на жульничестве — его конь шагнул на лишнюю клетку. Тамерлан вдруг обиделся и раскипятился.
— Ну, не повесишь же ты меня за это, хазрет? — сказал Кермани, которому многое позволялось благодаря особенной манере поведения — остроумной и независимой.
— Отчего же не повешу? Вот возьму и повешу! Я ещё никогда не вешал поэтов.
— А коней?
— Коней?..
— Коней ведь ты тоже не вешал, о древо висельников и прибежище всех безголовых, коим головы отсечены твоими лихими ребятами.
— Нет, не вешал, — смягчился Тамерлан.
— Ну, так повесь лучше этого ретивого коня, который настолько охамел в твоём присутствии, что осмелился прыгнуть на лишнюю клетку. — И Ахмад Кермани протянул Тамерлану выточенную из слоновой кости фигурку коня.
— Проклятый стихоплёт! — воскликнул Тамерлан. — Твоя наглость непостижимым для меня образом вновь спасла тебя от моего гнева. Эй, мирза Искендер или кто там, дайте-ка мне шнурок.
Мирза Искендер, присутствовавший при этой сцене, подал Тамерлану шнурок, сняв с него ключи от своего письменного ларца.
И великий вешатель, быстро соорудив петлю, просунул в неё голову шахматного коня и затянул узел. Затем, когда казнь совершилась, он протянул шнурок с конём Ахмаду Кермани:
— Приказываю тебе покрыть этого коня позолотой и носить у себя на шее в знак благодарности за то, что он спас тебя от виселицы. А партию можно не продолжать, ибо с потерей коня у твоих белых не остаётся никаких шансов даже на ничью, поскольку правый фланг рушится бесповоротно. Лучше прочти мне что-нибудь из написанного тобой в последнее время.
Кермани ответил, что в последнее время у него не было вдохновенья, зато один молодой поэт — сравнительно молодой, не достигший ещё сорокалетнего возраста — по имени Яхья Лутфи может заинтересовать любого ценителя поэзии своими газелями и фардами [153] .
— Ну-ка, прочти мне парочку его фардов и лучшую газель, если помнишь, — попросил Тамерлан.
Ахмад исполнил просьбу, прочёл четыре фарда и две газели Лутфи.
— Очень, очень недурно, — оценил царственный любитель стихов. — И что же, много у него написано такого?
153
Фард — короткое афористическое стихотворение из одного бейта (двустишия).
— Он уже заканчивает составление дивана [154] , — отвечал Кермани.
— Один диван к сорока годам? — усмехнулся Тамерлан. — Негусто. Передай ему, что он талантлив, но если хочет по-настоящему прославиться, пусть пойдёт со мною в Китай. Я покажу ему поэзию битв и целые диваны побед. И пусть он напишет какую-нибудь «Зафар-намэ», наподобие Шарафуддиновой, только в стихах [155] . Ведь ты же по своей лености никогда не сподобишься на такой подвиг.
154
Диван — сборник стихотворений, в который обязательно должны входить все виды восточной лирической поэзии.
155
Шарафуддин Али Йезди — автор «Зафар-намэ» («Книги побед»), описывающей биографию Тамерлана, его походы, быт при дворе и особенности правления. В описываемые времена Шарафуддина, вероятнее всего, уже не было в живых или, как Гайасаддин Али Аль-Хакк, автор описания похода в Индию, он был в опале. Узбекский поэт Лутфи, по свидетельствам современников, написал-таки «Зафар-намэ» в стихах, но это произведение до нас не дошло.
Ахмад Кермани виновато вздохнул, и в это время явился главный устроитель курултая с сообщением, что всё полностью готово и приближается время асра, послеполуденного намаза, вслед за окончанием которого и должен начаться курултай. Отпустив Ахмада Кермани, Тамерлан начал облачаться.
На него надели иссиня-чёрные шёлковые шаровары, очкур на которых застёгивался золотой круглой бляшкой с изображением магического, хотя и очень простого по виду герба Тамерлана.
Поверх лёгкого, почти прозрачного чапана был надет роскошный длинный чекмень из белоснежного аксамита, расшитый серебряными нитями. Руки русских мастериц, вывезенных из Ельца, изукрасили этот чекмень сказочным узорочьем — алконостами и фениксами, львами и оленями, витиеватыми переплетениями ветвей и листьев. Шитый золотом кушак трижды опоясал живот и талию худощавого, но пузатого владыки и был скреплён золотой бляшкой с изображением всё тех же трёх кругов. На ноги ему надели тонкие сафьяновые пошевни, едва закрывающие голенищем щиколотки. Некоторое время хазрет раздумывал, что же надеть на голову — чалму или отороченную мехом островерхую тюбетею, и, вопреки всем ожиданиям, остановился на чалме, верх которой был украшен тремя рубинами и султанчиком из бело-чёрных хвостовых перьев забайкальского орлана-долгохвоста. На уши великому гурагану нацепили серьги, в каждую из которых было вставлено по три крупных, с голубиное яйцо, сагадацких алмаза.
В таком-то облачении великий Тамерлан и отправился на великий курултай, дабы объявить о великом походе.
Площадь курултая уже клокотала взволнованным многоголосьем. Всяк, кто должен был присутствовать, уже находился там, где ему предписывалось занять своё место. Когда появились носилки с Тамерланом, все закричали, зашумели ещё больше, приветствуя властелина. Но вот он сошёл с носилок и сам — впервые за многие месяцы! — сам дошёл, волоча правую ногу, до трона, и шум голосов стал смолкать. Тамерлан встал на колени перед своим троном, ибо именно в той стороне была Мекка, и выставил перед своим лицом ладонь левой руки. Он попробовал было подвинуть к лицу и правую, но она по-прежнему не шевелилась. Муэдзин, стоящий неподалёку, незамедлительно возгласил свой азан. Муллы подхватили молитву, и послеполуденный намаз начался.
Когда моление окончилось, двое слуг из числа курултайбаши легко подняли хазрета под мышки и помогли ему усесться на троне. Наступила полная тишина, в которой зазвучал голос Тамерлана. Тот самый его завораживающий голос, который вёл за собой воинов в сражение. Не внешность, не храбрость, не гордая осанка, не ум, не великодушие, а этот голос заставлял трепетать сердца в жажде победы, величия, славы и непревзойдённой добычи. Когда этот голос увлекал идти на противника, вдесятеро превосходящего по численности, и победить его — шли и побеждали; когда он приказывал каждому воину принести по две отрубленные головы иранцев, индусов — шли, отсекали и приносили, и строили башни из голов; когда он ни с того ни с сего повелевал свернуть с дороги, ведущей к бесспорной победе и неисчислимым сокровищам — и тут безропотно, не рассуждая и не сомневаясь, сворачивали и возвращались восвояси. И теперь, услышав этот несравненный голос покорителя вселенной, каждый из присутствующих узнал его, и сердца загорелись огнём войны, а ноздри наполнились запахом крови, а мускулы напряглись, алкая боевой схватки с врагом. Тамерлан начал так: