— Выясняем, пока ещё не выяснили, — суетился Баш-Тимур.

— Найдёте поджигателя — повесьте вниз головой над горящей жаровней.

— Так и поступим.

Во дворце Бердибека для всех нашлись приготовленные уютные помещения. Тамерлан занял несколько комнат около тронного зала. В честь приезда он затеял было пирушку, но в тепле разомлел и быстро стал советь, его отнесли в спальню, где он мгновенно уснул.

Проспавшись и наутро опохмелившись, он устроил в тронном зале приём, усадив по правую руку от себя Баш-Тимур Оглана, Чекре-Оглана Джучи и Тайзи-Оглана Угэдэ, а по левую — Улугбека, Ибрагим-Султана, Айджеля, Нураддина, Шах-Малика, Бердибека и Ходжу-Юсуфа. К нему прибыл посол от Тохтамыша, старый Кара-Ходжа, с письмом, в котором затравленный Тохтамыш слёзно просил о помощи.

— Ладно уж, — выслушав Кара-Ходжу, махнул рукой Тамерлан, — можешь поехать к этому старому щенку и передать ему, что как только я завоюю Китай, помогу Тохтамышу овладеть улусом Джучи. Кто там теперь заправляет? Шадибек?

— Да. Шадибек.

— Прохвост, известный прохвост. Ну а теперь не мешало бы нам и вина выпить.

И началось ежедневное винопитие, куда более крепкое, нежели то, которым сопровождались праздники по поводу великого курултая прошлой осенью. Нельзя было не заметить и одну весьма существенную разницу — Тамерлан стал гораздо быстрее пьянеть. Раньше он мог выпить подряд десять кубков и выглядеть трезвым. Теперь же от двух-трёх становился болтливым и глуповатым, всё время оправдывался, что зябнет и потому вынужден много пить вина и хорзы. Он требовал, чтобы и другие пили наравне с ним, но не дожидался, покуда собутыльники станут пьянеть в такой же мере, как он, и надирался гораздо раньше всех.

Он вдруг перестал интересоваться походом, не спрашивал, пришёл ли кто-нибудь в Отрар из тех, кто растянулся на много фарсангов по Сайхуну, борясь с неутихающей вьюгой и морозом. А между тем первые отряды лёгкой конницы добрались до Отрара лишь 19 раджаба, спустя неделю после того, как сюда прибыл верховный вождь и «крона чагатаев». Но ледяное дыхание Чингисхана не ослабевало, морозы продолжали трещать в Отраре, со всех сторон продуваемом степными ветрами. жёны стали жаловаться на то, что во дворце Бердибека слишком холодно, а пить наравне с мужчинами они не могут. Чолпанмал-ага как простудилась ещё в начале пути из Самарканда, так до сих пор и лежала в горячке.

— Хорошо, — сказал им Тамерлан. — Если первого шаабана холода не прекратятся, разрешу вам и Улугбеку вернуться в Самарканд.

К этому времени некоторые стали подозревать, что измеритель вселенной потерял свою счастливую звезду и разуверился в успехе начатого похода. Абдулла Лисон как-то зашёл к нему, чтобы сообщить о своих новых вычислениях, по которым выходило, что если Тамерлан выступит из Отрара не позднее последнего дня месяца шаабана, то Китай будет завоёван им молниеносно. Астролог был крайне удивлён совершенно равнодушной миной, с какою Тамерлан выслушал это сообщение.

Поэт Шарафуддин Али Йезди ни с того ни с сего вдруг вновь попал в немилость к «куполу ислама». Однажды Тамерлан сказал ему:

— Скажи, ну зачем ты наполняешь свою «Зафар-намэ» всем этим непролазным словесным барахлом, а? Меня это так раздражает. Что ты как Гайасаддин Али! Сплошные выкрутасы да красивости.

— Простите, хазрет, — обиделся Шарафуддин, — но сравнить меня с Гайасаддином…

— А! — устало махнул рукой Тамерлан.

В последний день месяца раджаба, когда по плану войска чагатаев должны были бы уже миновать берега Иссык-Куля и вступить в Уйгурию, а вместо этого продолжали зимовать на правом берегу Сайхуна, Тамерлан вызвал к себе мирзу Искендера, который всё-таки чувствовал себя в негласной опале, и сказал ему:

— Покажи мне свои волшебные чернила, Искендер.

— Вот они, — сказал мирза, открывая свой ларец и вытаскивая склянку с чернилами.

— Я хочу, чтобы ты написал ими кое-что от моего имени.

— Слушаю и повинуюсь, хазрет.

— Пиши: «НАДПИСЬ НА МОЕЙ ГРОБНИЦЕ».

Искендер послушно стал записывать то, что диктовал ему Тамерлан. Надпись, которую измеритель вселенной придумал для крышки своего гроба, была длинной и запутанной, полной каких-то мистических угроз, смысл которых сводился всё к тому же — когда Тамерлан умрёт, надо бояться его мёртвого.

— Достаточно, — сказал наконец повелитель. — Думаю, этого достаточно. Ну-ка покажи, как исчезают буквы. Забавно. А теперь напиши что-нибудь на другом листке. Написал? Дай мне. Теперь дай свечу.

Подержав листок над огнём, Тамерлан удостоверился, что буквы воскресают.

— Превосходно. Так вот, когда я умру, а дни мои сочтены, ты соберёшь побольше свидетелей и подержишь над огнём моё завещание относительно надписи на крышке гроба. Это должно произвести неизгладимое впечатление. Скажи им, что такие чернила были только у меня. Нет, скажи, что это завещание написано моей слюной, которая имела, оказывается, такое волшебное свойство. Пусть боятся! О, как бы мне хотелось увидеть это — как люди боятся меня после моей смерти!

Он глубоко вздохнул и покачал головой:

— Ах, Китай, Китай!..

— Почему вы так вздыхаете о Китае, хазрет? — спросил Искендер.

— Потому что я никогда его не увижу в отличие от счастливчика Темучина, — горестно ответил Тамерлан.

— Разве мы не пойдём его завоёвывать?

— Нет, мой дорогой мирза Искендер, не пойдём. Ибо я умру здесь, в Отраре. Мне был сон, будто жёны мажут лица чёрной краской.

Подумав немного, он вдруг оживился:

— Послушай, Искендер, а если, когда я умру, меня подержать над свечой, над огромной такой свечой, вдруг я вновь оживу, как эти волшебные чернила?