Победа!

Лишь первые несколько мгновений оба эмира искренне радовались ей. Но стоило им остановиться и отдышаться, и глазам их открылась воистину печальная картина. Весь лагерь был усыпан трупами. Перепрыгивая через них, повсюду носились лошади без седоков, заглушая крики многочисленных раненых. Но более всего повергало в ужас количество оставшихся в живых воинов — десятка два с половиной, не больше. Тимур охотился и сражался с двенадцати лет, но никогда ему ещё не приходилось видеть ничего подобного. Тронув повод, он подъехал к Хуссейну, похожему своей мрачной неподвижностью на статую, и обнял его за плечи, шепча на ухо:

— Спасибо тебе, брат Хуссейн. Эту битву выиграл ты. Если бы не твоя стойкость, наши головы валялись бы среди этих лошадей.

Глядя перед собой на бьющегося в предсмертных судорогах жеребца, Хуссейн сказал:

— Они скоро вернутся, что мы им противопоставим?

Тимур снял шлем и вытер потную голову.

— Бегство.

С неприятным удивлением в душе, осознал Тимур на третий день их горестного путешествия к югу, что он почти в точности повторяет путь незадачливого Хаджи Барласа, два года назад безвозвратно и безвестно сгинувшего в благодатных просторах Хорасана. Не придётся ли ему повторить эту незавидную судьбу? Оставалось лишь надеяться на то, что Вседержитель земли и неба не скареден и для каждого человека у него найдётся по отдельной судьбе.

Первое впечатление от созерцания поля битвы не обмануло эмиров. Приходилось признать, что они не одержали победу, но претерпели её. Лишь семеро нукеров, выехавших с Хуссейном из Балха, остались в живых, погибли все шесть жён: какой-то распалённый кровью и жаром сражения зверь в человечьем обличье ворвался в кибитку, где они сбились в одну дрожащую кучу, и перерезал их кривым монгольским ножом. Хуссейн, впрочем, стойко вынес известие о гибели гарема, много сильнее его поразило бы то, что гарем попал в руки чагатаев целым и невредимым.

Сестра правителя Балха не пострадала оттого, видимо, что укрывалась в другой повозке. И это была единственная радость на фоне многочисленных бедствий. Вместо восьмидесяти воинов у эмира осталось всего одиннадцать. Пали, сражаясь, Захир и Хандал, а ещё один из вернейших нукеров, Байсункар, был ранен.

Долго предаваться унынию тем не менее эмиры не имели возможности. Поспешно совершив погребальный обряд, уложив в неповреждённые повозки всё, что ещё представляло ценность, и тех раненых, относительно которых сохранялась надежда на выздоровление, они двинулись к югу, надеясь добраться до Герата. Почему именно туда? Правитель этого города слыл недоброжелателем Токлуг Тимура. Следовательно, люди, претерпевшие большие бедствия от ханского сына Ильяс-Ходжи, могли рассчитывать на его снисхождение.

Надо ли говорить о том, что путешествие вышло чрезвычайно трудным. От холода, голода и невозможности обеспечить нормальный уход один за другим умирали раненые. Вслед за ранеными пошли лошади, начался страшный, необъяснимый падеж. С места кровопролитного сражения эмиры угнали с собой довольно большой табун и хотя бы по этой части считали себя обеспеченными. Судьба распорядилась по-другому. Даже Улджай Туркан-ага пришлось пересесть с повозки на круп мужнина коня. Она, разумеется, не роптала, но Тимуру было стыдно перед своей молодой женой.

Однажды утром, после голодной, безрадостной ночёвки, Хуссейн застал своего брата за странным занятием. Тот обрезал со своих доспехов серебряные бляхи и выковыривал бирюзу и гранаты из рукояти своей сабли.

— Что ты задумал? — задал естественный вопрос обеспокоенный родственник.

— Я решил отправить Улджай Туркан-ага в Самарканд. Она поживёт у моей сестры. Так же, как моя первая жена.

— Не знаю, что и сказать на это.

Подбрасывая на широкой мозолистой ладони несколько помутневших от старости камешков, Тимур сказал:

— Когда-нибудь мы с тобой будем правителями Самарканда. Отправляя туда свою любимую жену, я поселяю там свой гарем. Пусть с этого и начнётся наше возвращение.

Хуссейну понравилась уверенность брата, но оставались некоторые детали...

— Но ведь не сам ты повезёшь её туда?

— Мне там появляться нельзя.

— Правильно. Но тогда кому ты можешь доверить это дело? Тут надо подумать.

Тимур пожал плечами:

— Чего тут думать? Байсункар болен, значит, поедет Мансур.

— Это хорошо, что ты ему можешь довериться, но путь неблизкий, и ему потребуются деньги.

Тимур ещё раз подбросил в руке добытые ценности и насупился. Он и сам понимал, что этого мало.

Хуссейн тоже задумался, у него было лицо человека, мысленно что-то взвешивающего. Какие-то неизвестные «за» и «против».

— Погоди.

Хуссейн подошёл к своему коню и из перемётной сумы достал тряпицу. Развернул её, на свет показался дорогой перстень со смарагдом. Тимуру показалось, что он его где-то видел.