И тут вездесущая Сария вспомнила. Был, оказывается, такой день: незнакомый мужчина с большим букетом цветов как-то прошелся по их улице, разглядывая номера домов. С ним еще женщина пожилая была. Постояли, постояли перед домом Бильгеис и вошли в калитку. Представляете? Без стука вошел, как хозяин. И калитка, странно, оказалась незапертой…

— Клянусь хлебом, собственными ушами слышала голос Бильгеис. Добро пожаловать, сказала. Дорогим гостем будете, сказала. Чтоб мне не сойти с этого места! — Рассказывая, Сария то и дело помаргивала маленькими бесцветными, лихорадочно блестевшими глазами. — Он это, он. Кому еще быть?

— Молодой? Красивый? Как одет был?

Сария всплеснула сухонькими руками:

— Не приведи аллах, просто урод! Рыжий, страшный. В отцы годится Гаранфил. Девочка — как цветок! Второй такой красавицы на всей Шемахинке нет! Что делает Бильгеис, что делает!

Соседи подступали все ближе, и Сария, чувствуя себя в центре внимания, по зернышку выдавала подробности.

— Да, да! Я, как его увидела, сразу догадалась. Прямо без стука… Роста маленького, да к тому же горбатый. И походка… Голову высоко держит, чтоб спину кривую скрыть. Аи, горе, горе! Коршун лебедь нашу похитил!

— Врет она все, — шепнул ребятам Мурсал. — Не может этого быть! Ха, кто не знает старуху Сарию!

Молча, с любопытством поглядывая на затемненные окна домика, где жила Гаранфил с матерью, расходились женщины — завтра чуть свет на работу. Быстро обезлюдела улица, только мальчишки топтались под старым тополем, нехотя откликаясь на зов матерей.

— Врет, не может этого быть! — Мурсал хохотнул с нарочитой веселостью. — Вот увидите. Через неделю первое сентября, и она пойдет в школу. В десятый класс. Вот увидите!

Но дальнейшие события, увы, с каждым днем подтверждали слова Сарии. Красавица Гаранфил не выходила из дома; обычно она с утра отправлялась в очередь за хлебом, потом шла на базар за помидорами, зеленью… Иногда просто выглядывала из окна, задумчиво теребя кончик косы. А тут затаилась, вроде и не было ее в доме. Зато зачастили к ним незнакомые женщины с какими-то свертками, корзинами. Было слышно, как Бильгеис выбивает ковры, гремит посудой. По вечерам из-за стены тянуло самоварным дымком.

Сомнений не оставалось — в доме готовились к свадьбе.

Было в этой суете что-то стыдливое, приглушенное.

И в том, как затаилась улица, как сдержанно и холодно отвечали соседи на заискивающие приветствия Бильгеис, как сурово смотрели из-под папах старики, гревшиеся на осеннем солнце, угадывалось молчаливое осуждение. Кто знает, случайно или нет, но громче обычного звучал в эти дни голос Левитана из черных тарелок репродукторов. За каждым окном, под каждой крышей, казалось, билось окровавленное сердце Сталинграда.

А в доме Бильгеис готовились к свадьбе.

Однажды на закате у ворот Бильгеис, вздымая клубы пыли, остановилась «эмка», следом подкатил обшарпанный фаэтон. Из машины вышел невзрачный приземистый человек в щегольском по тем временам костюме, новенькой кепке. Странно откидывая назад руки, он прошел к калитке и, прежде чем открыть дверь, опасливо оглядел улицу, неулыбчивые лица в распахнутых окнах; женщины, будто каменные, стояли они у ворот, сложив на груди усталые, натруженные руки, а чуть дальше, под тополем, потрясенно замерли ребята, ровесники Гаранфил. Все это мигом охватили цепкие близко посаженные глаза.

Только младшая ребятня восторженно крутилась у машины, впервые заехавшей на их глухую улочку, громко комментируя исключительное событие.

— Машина, э! Как у начальника милиции!

— А лошади! Клячи! Всех хороших лошадей на войну забрали.

— Видел? Подарки понесли! Наверно, вкусные вещи там.

— И белый хлеб… Хоть кусочек бы!

— Ведут! Ведут! Невесту ведут! — завопил с плоской, увитой виноградником крыши маленький, похожий на цыганенка мальчишка.

И тотчас из распахнувшейся калитки, как выпущенная из клетки, вылетела, поплыла над домами веселая музыка — негромкая, осторожная… Казалось, зурначи и тот, кто играл на нагора, боялись потревожить безмолвие улицы.

Старая Сария — вот кто не выдержал. Ее ноги в пыльных остроносых галошах с неожиданной в тщедушном теле прытью просеменили к машине. Остаться в стороне, когда выводят невесту, — это было выше ее сил.

Годы прошли, а тот, кто видел, навсегда запомнил красавицу Гаранфил, будто облачком окутанную прозрачно-белой пеной шелка. За плечами и под тяжелой короной волос как крылья трепетал невесомый шелк. Казалось, вот-вот оторвутся от земли тонкие каблучки Гаранфил, и она взлетит в своем белоснежном наряде, прекрасная и чистая, как ангел.