— Добрый вечер, мистер Грант!

Камилла, мисс Младшая Сестра, соткалась прямо из сигаретного дыма. Такая же, как всегда: белый верх, черный низ, тяжелые темные туфли, прическа «Бабушкина память». Лицо... Камилла его не имела. Нос был — в комплекте с губами и парой глаз, к этому прилагались уши, но все вместе никак не складывалось. Взглянешь — не увидишь. Вечная секретарша, вечная помощница, Мисс Пишущая Машинка.

— Ой, какая я неловкая! — громко и четко произнесла Пишущая Машинка, попытавшись облить Криса коктейлем. Не вышло — Кейдж вовремя сделал шаг назад. Коктейль из бокала неведомым чудом изменил направление и обильно полил «белый верх», испортив аккуратно выглаженную блузку.

— Ой, мистер Грант! Меня сестра убьет. Помогите, пожалуйста, тут рядом ванная...

И Простака потащили прямиком в ванную. Если бы Кейдж сидел за инструментом, то непременно сыграл бы «Chopstiks», он же «Блошиный вальс»[23]. Та-ра-рам-пам-пам! Та-ра-рам-пам-пам!..

Само собой, прямо посреди ванной Камилла умудрилась упасть, причем точно на грудь Простаку.

— Ой, что вы со мной делаете, мистер Грант? Ой, я боюсь!..

Та-ра-рам-пам-пам!..

— Что тут происходит? — грозно вопросила с порога мисс Сестра Старшая. — Кристофер, что вы себе позволяете?

Па-ра-па-ра! Пам-па-рам!

Великолепная Лорен Бьерк-Грант не знала, что именно в этот миг кино кончилось.

Крис Простаком не был. Многие обманывались наивным блеском стеклышек в окулярах. И вправду, Кейдж снимал их очень редко, не перед каждой даже дракой.

— Кристофер Грант! Вы, кажется, позволили себе бесчестные действия по отношению...

Кейдж немного подумал — и содрал с носа очки.

...Глаза в глаза. Невысокий, не слишком ладный парень в недорогом костюме из магазина готового платья, что на 34-й стрит, и роскошная, неповторимая, величественная...

Густой тягучий Юг против холодного Нью-Йорка. Долгая череда предков — упрямых, никому не покорявшихся «дикси», учившихся стрелять раньше, чем ходить. А за ними — легендарные канадские пращуры-кажуны, изгнанные из отчих домов, но сохранившие гордость, веру и родную речь. Кристофер — лишь первый в долгом молчаливом строю.

То, что стояло за плечами великолепной Бьерк-Грант, внучки эмигрантов из русской Польши, не имело такой силы.

— Неужели ты такое дерьмо, Лорен? Но Камилла в чем виновата?

— Да, я дерьмо, Крис. Потому что она моя сестра, и я ее люблю. Вот что, малыш... Сейчас ты мне врежешь по морде, а потом мы поговорим. Тебе ведь нужна квартира в Нью-Йорке? Не будь идиотом, Крис. Ты хотел карьеры — вот она!..

И Север в который уже раз победил...

Жениха и невесту впервые оставили наедине после помолвки. Традиция! «Полчаса!» — заявила мисс Старшая Сестра, выразительно взглянув на циферблат своих наручных. Кейдж едва удержался, чтобы не пожать плечами. Ему бы и минуты хватило, причем не рядом с невестой, а где-нибудь за дверью.

— Ой, мистер Грант, я так рада, так рада! — начала было нареченная. Осеклась, отвела взгляд.

Кейдж мог просто отмолчаться. Полчаса — невеликий срок. Мог и хуже чего, репортерский язык остер. Но рядом с ним, истинным южанином-«дикси», была та, кому он дал слово перед алтарем. По добру ли, это уже его вопрос.

И они все-таки поговорили, тоже впервые в жизни.

Писал Кейдж невесте по четвергам, покончив с дневными делами. Каждое послание — ровно на листок из блокнота.

6

— Бог мой, что у вас с лицом?

С вождями знакомятся по-всякому. Иных к ним подводят, велев принять должный вид, после чего небожитель, кивнув снисходительно, удостаивает счастливца рукопожатия. Кому достается ладонь, кому — всего лишь палец. Но это — для иных, славой обиженных. Настоящее знакомство — в строю, после боя, когда костяшки пальцев кровят, и вся голова в бинтах.

— «Красный фронт» пугаю, партайгеноссе!

И — улыбка, пусть не увидеть ее под бинтами.

Тяжелая весна 1924-го. Партии нет, после неудачной революции в Мюнхене она под запретом. Хуже — распалась на не слишком дружные обломки. Фюрер в тюрьме, слабые бежали и спрятались. Югенбунд тоже распущен. Отряды, конечно, остались, и даже деньги по-прежнему платят, но больно уж обнаглели красные.

Ночью был бой. А поутру тех, кто не оказался в больнице, вызвали на срочное построение. Гость из Мюнхена, чином не велик, зато друг самого Грегора Штрассера. Приехал не на авто, на обычном мотоцикле, чем сразу вызвал уважение. Видом, правда, неказист, ликом бледен, да еще и пенсне, словно у паршивого интеллигента.