Шрифт:
На капитанской койке — свернутое одеяло. В темноте и спутать можно.
Kak my shli v nochnuju syrost’, Kak bezhali my skvoz’ t’mu — My ne skazhem komandiru, Ne rasskazhem nikomu.А вот дверь никуда не годилась. Гауптштурмфюрер зашел без ключа, но не это скверно. Отмычка времени требует, а вышибить с одного удара можно.
Tiho, tiho...
— Не думал, что это так романтично, Анна! Одно плохо — не высплюсь.
— Да, очень романтично, Марек. И мы не выспимся. Кстати, по-моему, мотор, остановились на улице... И ради бога, ничего не делайте без приказа. Вообразите себя простыней... Все, молчок! Идут!..
Tiho, tiho... Melko, melko polnoch’ bryznula...
Ди-и-инг! Дзи-и-инь!
Вдребезги окно! Черный автоматный ствол.
— Saperlipopette! Не двигаться!..
Темный силуэт не влез, просочился, мягко спрыгнув на пол. И почти сразу обиженным скрипом отозвался замок. Мухоловка выдохнула, готовясь к прыжку. Колченогую пришли брать?
— Бей!
Шарик не увидела, но то, что в лоб — не усомнилась. А потом ударила сама, от души, насквозь. Перехватив тяжелый М1928, навела на дверь, опустилась на колено. Рядом завозился незваный гость (крепок!), и Мухоловка ударила снова. Выживет — его счастье.
Дверь отворилась.
— Стреляю, — предупредила она, поднимая «Томми-ган». По-немецки, но поняла это не сразу.
— Пожалуйста, не убивайте Жожо, — отозвался женский голос. — Он не виноват, это я придумала.
Немецкий у той, что вошла, совсем другой, не мягкий южный, а звонкий «хох». И тут же — непрошеным эхом — откликнулся невидимый в темноте капитан.
— Ильза?! Это ты?
— Господи! Марек...
Языка не знала, но на память не жаловалась. Подхватила с лету и теперь повторяла, неслышно, сквозь сжатые губы. Больше ни на что не решилась. Марек сидел за столом, недвижный, страшный — не подойти. Закурил, сделал пару затяжек, затем долго гасил сигарету...
О чем они говорили с женой (Змеей!), Анна так и не узнала — занята была. Сначала отливала водой Жожо, ставила на ватные ноги, потом оттаскивала вниз по ступенькам. Отдыхала, ругалась шепотом — и волокла дальше. Затем вспомнила о «Томми-гане». Пришлось возвращаться, цепляясь за перила, выщелкивать патроны, а спустившись, наконец, навьючивать автомат на слабо дышавшего, но все-таки живого апаша.
— Извини, дочка, — булькнул тот на прощание. — Криво вышло, самому стыдно.
Nashi koni shli ponuro, Slabo chuja povoda. Ja skazal emu: — Merkurij Nazyvaetsja zvezda.А Марек с женой ушли в ее комнату, где станок и зеркало. Подслушивать не хотелось, и Мухоловка присела прямо на ступеньки подъездной лестницы. Винила себя — не досмотрела, слабину дала. Понравился, что греха таить, парень, вот и не стала лезть в подноготную. Сочинил Ганс Христиан Андерсен сказку про Кая и Герду, но не обо всем поведал, не предупредил. И обернулась Снежная Королева — Змеей из кабаре «Paradis Latin». А не грех было и прежде задуматься. «С мамой... Как в тюрьме» — сказала Герда. Узнать бы сразу, что за змеюка такая дочь бросила!
Вначале думалось, не так все и плохо. Богемные страсти, пошумят да утихнут! «Тарантелла и Апаш, Нож и Паук» — чем не номер для кабаре? Может, и хорошо, что Змея не чужая, все-таки без крови решилось. Но потом вспомнила — Герда! Парень знал, кто пытался похитить малявку. Знал — и молчал! Значит, либо брат-гауптштурмфюрер, либо...
Pered boem bol’no tusklo Svet svoj sinij zvezdy l’jut... I sprosil on: — A po-russki Kak Merkurija zovut?Марек никогда не думал, что снова сможет слушать вальс. «Кружатся листья в тихой аллее, расстилая ковер тоски...» «Осенний сон»!..
А потом хлопнула дверь. Ильза-Змея уползла молча, постояв пару секунд рядом. То ли заговорить не осмелилась, то ли просто запоминала, чтобы потом (в следующий раз!) не спутать. Анна же и головы не повернула. Знала — красивая, очень красивая...
Вышел Марек, присел к столу.
Noch’ zvenela stremenami, Volochilis’ povoda, I Merkurij plyl nad nami, Inostrannaja zvezda.