АБРОСКИН. А вы, Кисточкин, не марксист!

КИСТОЧКИН (слабея от хохота, ложится на сцену). Ах, боже ж мой, неужели же я не марксист? Не лишайте же ж меня, профессор, всего самого святого, самого дорогого…

АБРОСКИН. Вы подлец!

КИСТОЧКИН (вскакивает). Одно другому разве мешает? (Подтанцовывает к Аброскину.) Слова, словечки, товарищ марксист… Любите словечки? Баланда, параша, лагерная зона – все эти слова вам нравятся?

АБРОСКИН. Думаете, мне переломили хребет? Ошибаетесь! Даже там, за зоной, я сохранил веру в идеалы своей юности. И я верил, что несправедливость рассеется как туман.

КИСТОЧКИН. Почему же несправедливость? А история, проф? Исторически-то это было справедливо. Негуманно, быть может, а? А исторический гуманизм? Если любить слова, надо уметь с ними обращаться, лапуля. Вот Сталин и Мао умели прекрасно.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну и что?

КИСТОЧКИН (неожиданно растерявшись). Как что?

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Сдохли оба эти ничтожества, и дело с концом.

КИСТОЧКИН (необъяснимо «поплыл», закачался. Глухое невнятное бормотание). Сдохли, говоришь?… Тра-та-та, говоришь?… Чижика, говоришь, собаку, петьку, говоришь, забияку?… А?… Квитанции?… Где квитанции? (Встряхивается, берет себя в руки, орет.) У меня все в порядке!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Хватит кривляться! Я вижу, что тебе не по себе.

КИСТОЧКИН. Победитель! Да я могу справиться с тобой в одну минуту.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Ну-ка попробуй!

КИСТОЧКИН (устало). Ладно, Петька, не будем. Мне что-то стало тяжело. Знаешь, я попал в какой-то странный переплет, у меня душа раздваивается…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Еще бы! Ты презираешь всех людей.

КИСТОЧКИН (очень устало). Нет, я ошибся, я разбит, искалечен. Я пытался стать невозможным силачом, но оказалось, что меня ребенок пальцем может перешибить…

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (тихо). Ты это серьезно?

КИСТОЧКИН. Понимаешь, какое-то дикое состояние… должно быть, это переходный этап… Ведь все, что я сейчас говорил, – это муть, позерство, это от слабости. Уехать, что ли, куда-нибудь? Возьми меня с собой, старик! Просто в память о старой дружбе.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (мрачно). Если ты это серьезно, тогда поехали.

КИСТОЧКИН (дико хохочет). Вот видишь, как с тобой просто, пень! Дубина стоеросовая! Деревенщина!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Это просто уже любопытно.

АБРОСКИН. Да-а, довольно редкий феномен.

КИСТОЧКИН. Девочки, вы беззащитны, потому что вы в плену своего фетишизма – вера, дружба, любовь. Вот он влюбился, этот импотент, в вашу дочку, профессор. А кто ее дерет? Я! Эй, Светка!

Освещается кровать в правом углу сцены. На ней сидит Светлана.

СВЕТЛАНА. Ну, теперь мне можно немного пофантазировать?

КИСТОЧКИН. Валяй! Позабавь джентльменов.

СВЕТЛАНА. Я начинаю. Ты стал другим. Ты любишь меня.

КИСТОЧКИН. Не валяй дурака! Фантазируй, но без глупостей!

СВЕТЛАНА. Ты стал другим, мужественным и благородным. Ты любишь меня. Я люблю тебя. Ты любишь меня…

КИСТОЧКИН. Молчать!

СВЕТЛАНА (читает словно заклинание). Ты любишь меня! Я люблю тебя!

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (Кисточкину). Что, не получается?!

КИСТОЧКИН. Но – все-таки любит-то она меня, а не тебя. А от иллюзий я ее отучу.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ (подходит к Светлане). Светлана, я люблю тебя. Ты любишь меня, а не его.

СВЕТЛАНА. Да, я люблю тебя. Ты любишь меня.

КИСТОЧКИН. Молчать, глупая девка!

СВЕТЛАНА (Треуголъникову). Я люблю тебя. Ты любишь меня.

ТРЕУГОЛЬНИКОВ. Я, Петр Треугольников, люблю тебя, а ты любишь меня. Ты чиста, Светлана, что бы с тобой ни было, к тебе ничего не пристает.

СВЕТЛАНА. Да, Треугольников, да! Я тебя люблю!

КИСТОЧКИН. Меня тошнит! Я сейчас облюю все ваши идеалы!

Все еще слышится голос Светланы: «Да, любовь, да, любовь…» С этими словами она исчезает в темноте.