По мере того как Корней поднимался к заветным вершинам, хрустальный купол неба вопреки его ожиданиям не приближался, а, напротив, темнея, удалялся, становясь еще более недосягаемым. Корнею трудно было представить, что внизу, под сугробами облаков, сейчас пасмурно - так ярко полыхало здесь солнце, слепил глаза снег. "Вот он - мир ангелов и архангелов! Может где-то поблизости и Божья обитель" - с благоговейным трепетом подумал он.

Горный массив, к которому он поднимался, оказался не трех, как виделось снизу, а пятиглавым. Невесть откуда возникший ветер погнал по перемычкам, соединяющим вершины, седые пряди поземки. Колючие вихри все крепчали. Встречный снег слепил глаза, сбивал дыхание. Дивясь тому, как быстро переменилась погода, Корней зашел под защиту суставчатых скал-останцев, частокол которых, словно вешки, указывал дорогу к намеченной цели - самому высокому пику. Глянув на уходящую вверх ложбину, он застыл от удивления: поперёк её медленно двигалось черное существо, похожее на человека. В этот миг налетел мощный шквалистый вихрь, и все видимое пространство потонуло в белой мгле. Когда порыв ослабел и видимость улучшилась, скитник с удовлетворением отметил, что видение исчезло.

"Пожалуй, лучше пережду, а то мерещиться всякое стало. Да и подкрепиться пора", - решил он и заполз в нишу под скалой. Метель тем временем разыгралась не на шутку. Вскоре даже ближние скалы растворились в снежной круговерти. "Как бы не пришлось возвращаться", - подумал Корней и привалился к податливому надуву: усталость, а главное, непривычность к высоте все же давали о себе знать.

Под завывание ветра незаметно подкралась дрема, сладостная и неподвластная воле человека. Веки смежились. Корней почувствовал, что теряет вес. Тело стало лёгким, почти невесомым и он полетел... В тающем тумане проступил высоченный снежный пик и солнце прямо над ним. Корней опустился на заснеженную вершину почему-то босиком и прикоснулся, высоко поднятыми руками, к сияющему шару.

"Хорошо-то как! Ох, как хорошо! А светило-то, оказывается, вовсе и не жгучее, а напротив, теплое и ласковое!"

Скитник осторожно приподнял и понес светило, ступая босыми ногами по обледенелой кромке гребня, но от нестерпимой боли в ступнях...проснулся.

Над ним склонилось волосатое чудище с выставленными вперед, словно напоказ, желтыми зубами. Оно растирало ступни его ног ладонями покрытыми жесткой, грубой кожей.

Мелькнула мысль: "Неужто я у пещерников?!"

"Пещерник", заметив мелькнувший по лицу парнишки испуг, поспешил успокоить:

– Не робей, это я, Лука-Горбун... Не признал, что ли?

По тому, как медленно и отчетливо человек выговаривал слова, было понятно, что он давно не говорил вслух.

Перед глазами Корнея ожила картина из детства: горбун, с выставленными зубами и длинными, висящими до земли руками, рассказывает ему сказки. Корней мало что понимает в них, но крупные желтые зубы невольно притягивают взор. Он не осмеливается отвести от них глаз. Боится: вдруг они выпрыгнут изо рта и укусят?

– Да, да, дядя Лука, признал!
– облегченно вымолвил скитник, - А мы думали вы утопли... Простите, Христа ради, по-первости за пещерника принял - уж больно вид у вас одичалый.

Согревшись, паренек огляделся. Они находились в сухом, теплом гроте. Саженях в семи выход, за которым свирепствовала пурга. Вдоль неровных стен угадывались очертания хозяйственной утвари, вороха сена. Колеблющееся пламя светильника гоняло по шероховатому своду длинные причудливые тени. Очага не было. Озадаченный, Корней поинтересовался:

– Дядя Лука, а отчего у вас так тепло?

– Ишь, пытливый какой... Ноги-то отошли, что ль? Пойдем, покажу...

Лука запалил от светильника факел, и они перешли в другой, еще более теплый зал. То, что увидел там Корней, на некоторое время лишило его дара речи. С верху, с края арочного выступа, ниспадал волнистый, с молочными переливами, каменный занавес. Перед ним с потолка свисали перламутровые сосульки, а с пола, навстречу им, тянулись остроконечные шпили. По шероховатому своду высыпала "изморозь" из хрупких кремовых и розовых игл. Стены в извилистых, напоминающих щупальца невиданных животных, влажных наплывах, обрамлённых букетиками из искрящихся кристалликов. Пожалуй, в воображении даже самого гениального художника не могла родиться картина такой красоты.

Справа, из трещины в плитняке, с напором била струя парящей воды. Под ней образовался водоем, на дне которого лежали гладко отполированные, с янтарным свечением шарики разной величины: от ячменного зерна до перепелиного яйца.

– Боже, а это что?

– Пещерный жемчуг! Нравится? То-то!.. Мне тоже... Каждодневно созерцаю их...

Вернувшись в жилой грот, Лешак нарезал ломтиками мороженное мясо куропатки и зачерпнул из выдолбленного в каменном полу "котла" полную чашу мочёной брусники. Ели молча: за трапезой говорить не можно...Грех...

И только после того как всё было съедено и убрано, Корней поведал Горбуну обо всех значимых событиях, произошедших в скиту за последние годы. Закончив рассказ, и сам полюбопытствовал:

– Дядя Лука, а как вы отыскали меня в такую метель? Ведь не видно было ни зги!

– Трудно объяснить... На все воля Божья... Мне иное удивительно: как я тебя, такого детину, дотащил сюда...

– Храни вас Бог, дядя Лука! Всю жизнь буду молиться за здоровье и спасение души вашей. Отвели от смерти.

По слегка побледневшему выходу пещеры собеседники поняли, что снаружи светает, но пурга не утихала.

– Экий ветрина. Еще дня два покрутит, - определил Лука.

– Не уж-то так долго!
– расстроился Корней.

– Нашёл с чего горевать... Поживешь пока у меня в тепле и сытости...

– Не можно мне. Деда изведётся.

Корней подробно рассказал Горбуну о своих недавних злоключениях на озерке и о чудесном спасении. Когда черёд дошёл до привидевшейся отцу лестницы, Лука загадочно заулыбался: