– Нет, отец, не оттого я плачу. Я ни к кому претензий не имею. Но то, что ты уезжаешь из-за меня, а я ничем помочь не могу, - это меня огнем жжет!

– Брось!
– отвечаю.
– Рассуждаешь ты как дитя! Забыла, что есть у нас великий бог и что отец твой еще в здравом уме. Большое, думаешь, дело для твоего отца съездить в Палестину и вернуться, как в писании сказано: "И ездили и отдыхали", - туда и обратно...

Говорю это я, а про себя думаю: "Врешь, Тевье! Уж если уедешь, так поминай как звали! Нет больше Тевье!"

И она, точно угадав мои мысли, говорит:

– Нет, отец, так успокаивают маленького ребенка. Дают ему куклу, игрушку и рассказывают сказочку про белую козочку... Уж если рассказывать сказки, то не ты мне, а я тебе расскажу. Только сказочка эта, отец, скорее грустная, чем интересная.

Так говорит она, Бейлка то есть. Дочери Тевье зря не болтают. И рассказала она мне сказку из "Тысячи и одной ночи" о том, как этот ее Педоцур выбрался, что называется, из грязи в князи, сам, собственным умом добился высокого положения, а сейчас стремится к тому, чтобы к нему в дом был вхож Бродский, и швыряет ради этого направо и налево тысячи, раздает крупные пожертвования. Но так как одних денег недостаточно, - нужно к тому же иметь и родословную, то Педоцур из кожи лезет вон, чтобы доказать, что он не кто-нибудь, а происходит из знатного рода Педоцуров, что отец его был крупным подрядчиком...

– Хоть он отлично знает, - говорит Бейлка, - что мне-то известно, кем был его отец: просто на свадьбах играл. Затем он всем рассказывает, будто отец его жены был миллионером...

– Это он кого же имеет в виду?
– говорю я.
– Меня? Если судил мне господь иметь когда-нибудь миллионы, так пусть считается, что я уже отбыл это наказание.

– Да знаешь ли ты, отец, - говорит Бейлка, - как пылает у меня лицо, когда он представляет меня своим знакомым и начинает распространяться о знатности моего отца, моих дядей и всей моей родни! Рассказывает такие небылицы, какие никому и во сне не снились. А мне остается только слушать и молчать, потому что на этот счет он очень капризен...

– По-твоему, - отвечаю, - это каприз, а по-нашему, - просто мерзость и безобразие!

– Нет, отец, - говорит она, - ты его не знаешь. Он вовсе не такой уж скверный, как ты думаешь. Но он человек минуты. У него отзывчивое сердце и щедрая рука. Стоит только попасть к нему в добрую минуту и скорчить жалостливую мину, - он душу отдаст, а уж ради меня и говорить нечего, звездочку с неба достанет! Думаешь, я над ним никакой власти не имею? Вот я недавно добилась от него, чтобы он вызволил Годл и ее мужа из дальних губерний. Он поклялся, что не пожалеет ради этого многих тысяч, но с условием, чтобы они оттуда уехали в Японию.

– Почему, - спрашиваю, - в Японию? Почему не в Индию или, к примеру, в Падан-Арам[27] к царице Савской?[28]

– Потому что в Японии, - отвечает она, - у него есть дела. На всем свете у него дела. Того, что ему в день стоят одни телеграммы, нам хватило бы на полгода жизни. Но что мне от того, когда я - не я?..

– Выходит, - говорю, - как у нас в писании сказано: "Если не я за себя, то кто за меня?" И я - не я, и ты - не ты...

Говорю, отделываюсь шутками, изречениями, а у самого сердце разрывается, глядя, как дитя мое мучается "в богатстве и чести".

– Твоя сестра Годл, - говорю я, - так бы не поступила.

– Я тебе уже говорила, - отвечает она, - чтобы ты меня с Годл не сравнивал. Годл жила в свое время, а Бейлка живет в свое... А от времени Годл до времени Бейлки так же далеко, как отсюда до Японии...

Понимаете, что означают эти странные слова?

Однако, я вижу, вы торопитесь. Еще две минуты, и конец всем историям. Насытившись до отказа горестями и муками моей счастливой дочери, я вышел оттуда разбитый и пришибленный. Швырнул наземь сигару, от которой я угорел, и обращаюсь к ней, к сигаре то есть:

– Пропади ты пропадом, черт бы тебя взял!

– Кого это вы так, реб Тевье?
– слышу я позади себя.

Оглядываюсь, он, Эфраим-сват, чтоб ему провалиться!

– Добро пожаловать!
– говорю я.
– Что вы тут делаете?

– А что вы тут делаете?

– Был в гостях у своих детей.

– Как они поживают?

– А как, - говорю, - им поживать? Дай бог нам с вами не хуже.

– Насколько я понимаю, - отвечает он, - вы очень довольны моим товаром?

– Да еще как доволен! Пусть господь воздаст вам сторицей!

– Спасибо, - говорит он, - на добром слове. Может быть, вы вдобавок к доброму слову подарочек преподнесли бы мне?

– А разве, - спрашиваю, - вы не получили того, что вам за сватовство полагается?

– Иметь бы ему самому столько, вашему Педоцуру!
– отвечает он.

– А в чем дело? Маловато?

– Не так, чтобы мало, как от доброго сердца пожаловано.

– А именно?

– А именно... Уже ни гроша не осталось.

– Куда же это подевалось?

– Дочь, - отвечает, - замуж выдал.