комсорг открыл глаза и на его конопатом лице разлился робкий румянец, она

впервые утерла слезы и, счастливая, улыбнулась.

– - Спасибо тебе, Вася... Мой милый!..

– - Зачем это, Татьяна Васильевна!
– - искренне удивился Камушкин. Он еще

никак не мог понять, что же, собственно, произошло.

Среди голых вишневых деревьев, изгрызенных осколками, стоял, поджав

одну заднюю ногу, рыжий, раненный осколком бомбы битюг Михаила Лачуги. Он

косил подернувшийся сумеречью глаз на повара, тщательно целившегося из

револьвера в его большую, тяжелую голову.

А к вечеру кто-то вихрем промчался по двору с ошеломляюще-радостной

вестью:

– - Киев освобожден!

И тут как-то все вдруг вспомнили, что это произошло 6 ноября, то есть

накануне праздника.

– - Ось який подарок к великому дню, -- радовался, как дитя, Пинчук.

В комнату, где Камушкин налаживал радиоприемник, устремилась вся рота.

Вернулся наконец из медсанбата и Шахаев, -- это усилило праздничное

настроение. Маленькая, уютно прибранная хатка с земляным полом наполнилась

неприхотливыми гостями. Сияющая Татьяна протискивалась между ними,

приглашала:

– - Рассаживайтесь, ребята, рассаживайтесь!.. Можно вот на лавку и на

кровать, что ей сделается... Вот стулья, берите! Может, покушали б

сначала...

– - О нас не беспокойся, хозяйка, -- сказал Сенька.
– - Покуда харч свой

имеем, наркомовский. По бабушкиному аттестату питаемся только в крайних

случаях, в наступлении, когда наши интенданты подвозить не успевают, в

кюветах торчат со своими машинами...

В голубоватой коробке приемника раздался пискливый, комариный звук:

"пи-пи-и-и-и". Вася, зачинив два карандаша и устроившись у края стола,

положил перед собой замызганный блокнот. Несмотря на то что голова его все

еще немного кружилась, он решил во что бы то ни стало записать хоть отрывки

из праздничного доклада. Навалившись друг на друга, разведчики сгрудились,

приготовились слушать. Ждали. Кто-то выразил опасение:

– - Может, в этом году не будут передавать?..

Ему не дали договорить, зашумели:

– - Это почему же?

– - Вот выдумал тоже!

– - Нет, обязательно будут!

– - Да я просто так сказал, -- оправдывался усомнившийся.

Вышедшая было на улицу Татьяна быстро вернулась:

– - Что вы, ребята, слушать собрались?

– - Москву, Танюша!
– - ответил Камушкин и почему-то покраснел до корней

волос.

– - Москву?! -- женщина чуть не вскрикнула от крайнего изумления. --

Боже ты мой!.. Ребята, дорогие мои, пропустите меня поближе!.. Сколько уж мы

не слышали ее!..

– - Проходите, проходите сюда, Татьяна Васильевна, -- солдаты

расступились, давая место хозяйке. Пинчук, стоявший рядом с ней,

почувствовал, как руки женщины мелко дрожат.

В приемнике зашумело, золеная лампочка замигала чаще.

– - Тише... тише!.. -- сказали все вместе, предостерегающе поднимая

руки.
– - Сейчас начнется...

Кончик карандаша прыгал на белом листе камушкинского блокнота, словно

выклевывал что. В хате воцарилась напряженная тишина. Приглушив дыхание,

бойцы прислушивались к трогательной мелодии позывных, согревшей их сердца.

Наконец после долгих оваций, морским прибоем доносившихся сюда, на некоторое

время в приемнике стихло, стоял лишь ровный шум ламп да изредка прорывался

нетерпеливый кашель. И вдруг раздался далекий голос Сталина.

Разведчики нe заметили, как хату окружила плотная толпа колхозников.

Во всех окнах торчали курносые мордочки ребятишек. Люди теснились,

переспрашивали друг друга о плохо расслышанном. Кто-то неосторожно надавил

на стекло, и оно со звоном полетело на пол хаты. Татьяна даже не обернулась,

она смотрела только на приемник, перебирая руками курчавый чуб сидевшего у

нее на коленях ребенка.

В разбитое окно просунулась лохматая седоволосая голова какого-то деда;