Заскочили в пустой блиндаж, отдышались.

За дверью послышались тяжелые, чмокающие шаги.

– - Пинчук идет. Сейчас какую-нибудь работенку всучит. Хоть бы поскорее

в разведку посылали. Другие каждый день ходят, а мы почему-то сидим.

Шаги за дверью приблизились, и в ту же минуту загудел тяжелый, будто

придавленный чем-то бас:

– - Пойти в поиск без предварительной подготовки сейчас, когда вражеские

траншеи битком набиты солдатами и пулеметами...

– - Аким!
– - воскликнул Сенька.
– - Это же Федор! Вернулся! И уже кого-то

ругает.

Открылась дверь, и в блиндаж, пригнувшись, вошел здоровенный человек.

Это был Забаров. Вслед за ним в блиндаж вошли Шахаев и Пинчук.

– - Так вот, товарищи, -- продолжал Забаров прерванный разговор.
– - Были

мы сегодня с лейтенантом у майора Васильева. Тот передал, что генерал очень

недоволен последним поиском. Правда, никто из вас в нем не участвовал, но

это не меняет положения. Мы должны извлечь из этой неудачи для себя

серьезный урок...

Забаров стоял рядом с Акимом. Возле Федора Аким казался тщедушным, как

худая осина, по несчастью выросшая рядом с могучим дубом. Забаров был

немного сутуловат, как и все чрезмерно высокие люди. Широкий лоб был

распахан темными бороздами глубоких морщин. Казалось, Федор находился все

время во власти каких-то больших дум -- будто решает и не может решить очень

сложный вопрос. В его темных -- не видно зрачков -- глазах никогда не гасли

горячие, беспокойно-напряженные огоньки.

Дверца землянки вновь распахнулась, и в ней показался капитан Крупицын,

волоча за собой, как шлейф, мокрый хвост длинной солдатской плащ-палатки.

Поздоровавшись с разведчиками, он сказал:

– - Я слышал, что у вас, товарищ Шахаев, погиб комсомолец во время

последнего рейда.

– - Да, Уваров, -- глухо ответил Шахаев.

– - Начальник политотдела приказал сообщить родным. Потом, где его

билет?

В блиндаже стало тесно и дымно. А тут еще обнаружилось, что крыша в

нескольких местах протекает. Разведчики жались друг к другу, не желая

подставлять свои шеи под грязные холодные капли.

– - Комсомольский билет у меня, -- сказал Шахаев. Он расстегнул свою

брезентовую полевую сумку и вынул оттуда клеенчатую голубую книжечку.

Бойцы обступили Шахаева. Тот начал листать билет. Крупицын увидел на

первой странице, рядом с печатью и маленькой фотографией, свою подпись.

– - Дайте мне билет...

– - Товарищ капитан, пусть он останется у нас как память об Уварове, --

порывисто сказал Шахаев.

– - Нет, товарищи, -- возразил Забаров.
– - Отдайте билет капитану. Он

его в Москву отошлет. Москва для всех сохранит.

Дождь перестал, в раскрытую дверь брызнул ослепительный солнечный свет,

облил гигантскую фигуру Забарова, обласкал посуровевшие лица разведчиков.

Радуга снова стояла на своем месте. Разукрашенной свадебной дугой она

изогнулась над испаряющейся землей. И снова, как час назад, Аким увидел наши

бомбардировщики. Только теперь они летели в обратном направлении,

возвращаясь на свой аэродром, и было их как будто уже меньше...

Сенька стоял непривычно задумчивый.

– - Надо сегодня же написать, -- проговорил он тихо.

– - Что написать-то?
– - не понял Аким.

– - Письмо. Матери Уварова, что же еще?
– - ответил сенька резко. Вопрос

Акима будто оскорбил его.
– - Ведь у Якова фашисты и отца убили. Помнишь, он

рассказывал.

– - Большое горе у его матери. То верно -- письмо надо написать, та

доброе, -- сказал Пинчук, вышедший вслед за Сенькой и Акимом из блиндажа.
– -

Штабная бланка -- плохая утеха...

– - Сочиняй поскладнее, Аким, чтобы всем селом читали, -- советовал

Ванин другу.

Долго думали над первыми словами. Волнение, охватившее всех авторов

письма, путало мысли, не давало сосредоточиться. Наконец нашли подходящие

слова. Письмо вышло не очень складное, по по-солдатски честное и искреннее.

Что хотелось сказать, все сказали. В конце письма просили мать Уварова

считать всех их, солдат, друзей ее сына, своими сыновьями. Обещали отвоевать