Влад посмотрел в левое боковое зеркало. Там медленно отставали две большие яркие фары и красно-синяя цветомузыка чуток повыше. Безнадежно отстающая «семерка» подпрыгнула на какой-то кочке и едва не свалилась в кювет. В салоне милицейского автомобиля все клацнули зубами.

– Витек, твою мать, держи машину! – заорал первый милиционер, расстегивая куртку и вытаскивая руки из рукавов. Это было очень непросто, потому что еще рядом болтался автомат, сама куртка была недетская, ему сильно мешал бронежилет, и авто нещадно трясло.

– Да там хрень какая-то на дороге, не заметил! – огрызнулся Витек. – Не могу я его скорость держать! Не слушается, сука, руля. Стреляй, Колян!

– А я что делаю! – завопил первый мент, вырвав, наконец, руки из рукавов. – Держись, вашу мать, сейчас прохладно будет! – орал он, бешено крутя ручкой и опуская боковое стекло.

Стылый воздух ударил в лицо второму милиционеру, который сидел сзади, и тот сразу заболел двусторонним воспалением легких.

Милиционер осторожно вытащил локоть наружу, крепко держа автомат в руках и совершенно невозможным образом изогнув шею.

Первая очередь пришлась, откровенно говоря, в снежное поле. Зато вторая примерно вперед и вниз.

– Витек! – хотел как-то прокомментировать ворошиловский стрелок, но клацнул зубами и взвыл.

– Стопы горят! – вдруг заорал водитель. – Тормозит! А, сука, обосрался!!!

В салоне стало почти весело. Запахло успехом и кровью. Милиционеры удовлетворенно заржали, и даже первый с прикушенным языком торжествующе промычал.

– Обходи его! – спокойно сказал второй сзади.

– Не-не! – заорал Колян и толкнул в плечо водителя. – Снижай! Посмотрим, что делать будет. Неспроста он!

Водитель убрал ногу с газа и нежно придавил педаль тормоза.

Влад тоже плавно замедлялся. Стоп-сигналы хищно сверкали малиновым. Наконец машина остановилась совсем. Гиреев заглушил двигатель, быстро отстегнул ремень безопасности, открыл дверь и вылез.

Дул легкий ветер. Серое вымороженное небо, грязно-белый снег по сторонам, мокрый, потрескавшийся асфальт. Влад повернулся назад и посмотрел на патрульный автомобиль с бешено вращающимися проблесковыми маячками. Истерично кричал простуженный спецсигнал, пока милиционеры не догадались его выключить. Сумерки стали плотнее.

Стало тихо, потом вдруг одновременно, резко и со скрипом открылись три двери на «семерке». Оттуда, перехватывая поудобнее короткоствольные автоматы, выскочили двое крутых и один так себе вояка – просто с пистолетом.

– Витек, на хер ты выперся? – заорал на него Колян. – Скройся, потом пригодишься! Дима, – коротко посмотрел он на заднего, – давай за мной, прикрывай! Вооружен же, сказали…

– А вдруг не тот? – засомневался Дима.

– Да насрать! Превысил, не остановился, покушение при исполнении… Ты видел, как он на меня?

Милиционеры бойко засеменили навстречу Владу, держа его на прицеле.

Ветер лил в лицо, как вода. Время изменилось. Оно не пошло назад и не остановилось. Оно просто изменилось, как меняется, видимо, всегда перед чем-то важным. Оно стало вязким, вкусным и нестерпимо приятным. Ветер лил в лицо и срывался с него, утекая за спину и улетая дальше вдоль дороги.

Влад сунул руку за борт пиджака, вытащил из кобуры пистолет, большим пальцем снял с предохранителя и передернул затвор. В магазине было несколько патронов. По звуку он понял, что первый из них в патронник вошел. Но сколько их было вообще – Влад не знал. Не помнил. Единственное помнил, что были. Влад опустил пистолет вниз и прислушался к своему сердцу.

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»

Ветер лил в лицо. Вкусный ветер, в котором уже чувствовалась весна. Терпкий запах тяжелых сугробов. Еще немного. Совсем немного.

Ну неделя, максимум две. Уже завтра будет солнце, заблестят ручьи, и снег окончательно потеряет силу.

Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его.

Двое милиционеров медленно подходили. Первый скинул куртку еще в машине, поэтому был в бронежилете, Дима снимать ее и не пытался. По жизни он был ведомым, старался быть подальше или, как минимум, в тени. Он не был трусом. Никогда не был. В отличие от Коляна, который всегда орал, всегда лез на рожон, всегда взрывался раньше всех и всегда выходил из щекотливых ситуаций. Но Дима знал, что это из-за отчаянного страха, который не позволял Коляну даже подумать.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.