За загнутый колечком вверх хвост, назвали Лайкой. Освоилась во дворе довольно быстро. С первых дней отличала домашних от чужих. Подолгу носилась вокруг младшего так, что глядя на нее, кружилась голова.

Весной родила двух щенков. Черный, большой родился мертвым. Лайка оказалась необычайно заботливой матерью. У Каштана, так мы назвали щенка, уже открылись глаза, а Лайка покидала щенка лишь на короткое время. Все остальное время проводила внутри крошечной будки, кормя и вылизывая сына.

Со следующей весны Лайка с Каштаном ежедневно утром и после обеда провожали меня на работу. Проводив до поликлиники, некоторое время сидели в тени у широкого крыльца. Потом поднимались и не спеша трусили домой. Когда я подходил к поликлинике, сотрудники острили:

— Идет Единак и сопровождающие его лица!

Моему младшему исполнилось четыре, когда Лайка родила во второй раз. Каждый раз она приносила по два щенка. Однажды, когда у нас в гостях были родственники, Женя, с присущей ему манерой, вихрем ворвался в дом и вклеился в меня, сидящего на диване. Я отстранился:

— Чего от тебя псиной несет? Ты что, лежал в будке у Лайки?

— Папа! — он вытянул руку ладонью вверх.

Я вгляделся. Вокруг рта были густые обводы грязи.

— Ты что, как будто Лайку сосал? — спросил я в шутку.

Качая рукой перед моими глазами, Женя почти скандировал для ясности:

— Папа! У коровы молоко. И у Лайки тоже молоко. Я сосал молоко у Лайки.

Все разговоры оборвались. Я замолчал. Потом спросил, чтобы чем-то заполнить тишину:

— Как же ты сосал?

— Лайка легла и я лег. Вот и сосал.

— Ну и какое же молоко у Лайки?

— Как у коровы. Только чуть горькое. — ответил сын.

— Бо-оже! — вырвалось у кого-то из женщин.

Дегустация Лайкиного молока обошлась без последствий.

Пока подрастали маленькие, Каштана выпросил у меня знакомый водитель.

Лайка жила у нас около десяти лет. Она отлично уживалась с другими, поселившимися у нас позже, собаками. Затем она стала быстро худеть. Слабела. Подолгу не вылезала из будки. Потом стала забиваться в узкую щель возле гаража. Однажды, когда я открыл ворота, она засеменила проулком на улицу. Я вернул ее. На следующее утро Лайки во дворе не было. Подойдя к воротам, я увидел на проволоке клочок рыжей шерсти собаки, выбирающейся на улицу. Лайка ушла из дому, чтобы умереть.

Один мой знакомый как-то спросил меня:

— Вам не нужен хороший пес? Немецкая овчарка. Семь месяцев.

— У кого он? — спросил я.

— У меня дома. Мама и папа в питомнике в милиции. А он начал караулить и есть домашнюю птицу. У вас, вижу, птица закрытая.

На следующий день, придя с работы, я увидел молодую овчарку, привязанную на цепи к забору. Теща, приехавшая погостить, стояла поодаль, предлагая собаке какую-то еду. Пес затравленно жался к забору.

— Пес битый, — безошибочно определил я.

После обеда, переодевшись, я поставил скамеечку на безопасном расстоянии и сел. Долго сидел рядом с Аргоном, так звали собаку, почти постоянно тихо разговаривая с ним. Потом сидел, читая книгу. К концу нашего общения пес перестал горбиться, сильно поджатый хвост расслабился. В тот день я его не кормил.

На следующее утро, я вышел к Аргону с едой. Он жадно поел. Я придвигался к нему все ближе и ближе, разговаривая. Протянул руку к его ошейнику. Пес весь напрягся. Не без внутренней дрожи я расстегнул пряжку ошейника и убрал руку. Цепь с ошейником упала к ногам Аргона.

Еще немного посидев, я медленно встал и пошел прочь. Потом позвал пса. Он стоял еще довольно долго. Потом опасливо сделал шаг-другой. Я снова позвал его. Пёс, молча, подошел почти вплотную. Он мне верил. Я положил руку ему на холку. Затем, обхватив шею, прижал его голову к своей ноге. Так мы стояли довольно долго. Затем я убрал руку и пошел. До конца дня он неотвязно ходил за мной. На ночь я его не привязал.

Прошло около полугода. Однажды ко мне пришел бывший хозяин Аргона, бывавший в свое время у меня много раз. Увидел я его шедшим по проулку и вышел на крыльцо. Бывший хозяин увидел Аргона и стал звать:

— Арго! Арго! Ко мне!

Так мы узнали, что хозяин называл его Арго. Моя же теща, не расслышав, назвала его Аргоном.

Я пригласил пришедшего бывшего хозяина войти, хотя в груди у меня шевельнулась ревность. Не успел он открыть калитку, как Аргон с грозным рычанием бросился вперед. Гость едва успел захлопнуть калитку и убрать руку. Аргон продолжал рваться к нему, грызя зубами металлические прутья ворот.

Гостя я принимал в середине проулка, наблюдая за Аргоном. Тот стоял в агрессивной позе, следя за каждым движением гостя. Стоявшая дыбом на загривке шерсть улеглась, когда тот ушел. Аргон ревниво обнюхивал меня, пытаясь пометить.