– Казарян, выпусти этого!

Время шло.

Мы ждали, вот сейчас войдут оперативники, те, что нас, беглецов, ищут, и тогда пиши пропало. Обычно искали повсюду, включая и отделения милиции, могли же они попасть в милицейские лапы. Такое нередко случалось, но, по счастью, на сей раз никто из оперативников рвения не проявил.

Не существует положения, из которого не было бы выхода. Это девиз моей жизни от рождения и доныне. Мой мозг изрядно потрудился в той ситуации, отыскивая выход. Потрудился и добился результата. События развивались так. Дежурная комната опустела. Один из сотрудников был на посылках у дежурного - он уходил с поручением и спустя время возвращался за новым указанием. Второй, Казарян, сидел у входа, поклевывая носом.

– Уважаемый дежурный, позвольте подойти. Это я испрашивал разрешения выйти из закутка на пару слов.

– Иди!

Приблизившись, я прошелестел:

– Уважаемый дежурный, какой смысл нам сидеть здесь? Выпустите одного из нас, и он принесет документы. Много обещать не могу, но триста рублей я бы дал!

Тут Бехай, самовольно покинув закуток, вырос возле меня.

"Старши лейтенант Тавадзе" довольно долго размышлял и наконец решился.

– Ступай и принеси!
– велел он Бехаю.

Дежурный досказать не успел, как Бехай сорвался с места. Я исхитрился ухватить его за рукав.

– Скажи моей матери, пусть вложит в документы триста рублей!

Эти слова, естественно, предназначались для ушей дежурного.

– Казарян, выпусти его!

Амнистия касалась Бехая, уже подскочившего к двери.

Я знал, что мне его больше не видать, - не мог же он впрямь поехать в Ланчхутскую колонию, где находилась моя мать. Даже если и поехал бы, мои документы надежно хранились в архивах Министерства госбезопасности. Но этот трюк входил в мой план. К слову сказать, я был уверен, что за обещанными тремястами рубля-ми дежурный пошлет именно Бехая. Все шло по моему сценарию, в котором мне была отведена роль трехсотрублевого заложника. Теперь все зависело от того, придут или нет в ближайшие час-полтора оперативники и обнаружат ли они меня в закутке, обнесенном перилами с балясинами.

Как бы то ни было, дело принимало нужный оборот Тавадзе покинул свой пост и вышел. Чуть погодя в дверном проеме блеснул очками Гулико Закарая. Я тотчас хлопнулся плашмя на скамью и притворился спящим. Я больше не нуждался в заступничестве Гулико. Более того, его присутствие, узнай он меня, грозило опасностью. Чин у Гулико был незавидный, и он из желания продвинуться по службе, отхватить очередное звание, мог заложить меня!.. Всяко бывает... Мне следовало заранее подумать об этом, но, как известно, утопающий и за соломинку хватается. Ладно, пусть бы только это. Но в моем плане обнаружился еще один грубейший просчет. Конкретно, вот какой. Гулико Закарая не меньше получаса болтал по телефону с какой-то девицей. Куда он только ни приглашал ее, чего только ни предлагал, но, вероятно, так и не уломал ее, поскольку, положив трубку, смачно выругался и, крайне раздраженный, покинул отделение. Вскоре вернулся дежурный Тавадзе и занял свое место. Я напряженно размышлял, пора или нет приступать ко второй части плана. Я боялся спешкой испортить операцию, так удачно начавшуюся. А вместе с тем надо мной висела угроза появления оперативных работников Выждав еще с полчаса, я снова попросил у дежурного разрешения допустить меня к столу.

– Уважаемый дежурный, - вполголоса начал я, чтобы вдруг не услышал Казарян, - что-то его долго нет. Прямо скажем, подозрительно. Пройти на улицу Гоголя - двух часов не требуется. Представим себе, что парень дезертир или уголовник. Пришел к моей матери, взял документы, деньги и ищи-свищи. В таком случае я вынужден буду заявить о пропаже паспорта и военного билета. Как прикажете заявлять?!

– Что?! Ты хочешь сказать, что не был с ним знаком? Вы не вместе?

– Мы были вместе, вернее, нас привели вместе, но откуда мне знать, кто он такой?

Такой глубокой задумчивости, в какую погрузился "дежурни девиати аделенья старши лейтенант Тавадзе", я, пожалуй, после статуи Родена, в жизни не видел. Стряхнув с себя оцепенение, он живо спросил:

– Где живешь?

– Гоголя, тридцать три!
– так же живо откликнулся я.

Тавадзе взялся за трубку - вступал в действие грубый просчет моего плана - и набрал номер:

– Натела, привет! Как ты, любовь моя, надеюсь, хорошо?

Любезности длились примерно минуты три-четыре.

Сказать по правде, меня била дрожь, ноги подкашивались, я едва не падал. Опершись о перила, я внимал преамбуле своего смертного приговора.

– Ладно!
– покончил с любезностями Тавадзе.
– Посмотри-ка, проживает ли на Гоголя, тридцать три, Майсурадзе?

Я уверен, что подобные паузы обеспечили инфаркт не одной такой гениальной личности, как я!

Пауза тянулась бесконечно, Натела искала!

– Ну пока! Я еще звякну, - сказал дежурный и обратился к милиционеру: - Казарян, поди сюда!

Я думал, что Казарян вытащит связку ключей и, затолкав меня в коридор, запрет в одной из камер.

Ничуть не бывало.

– Веди его на улицу Гоголя за документами и сразу обратно. Приведешь назад, слышишь?!

Я сказал "спасибо" и... Чтобы я вернулся обратно?! Как же! Держи карман шире! Такое могло прийти в голову разве что идиоту...

То, что произошло дальше, можно в равной степени отнести и к разряду комедии, и к разряду драмы. Когда мы дошли до улицы Ниношвили, я свернул направо.