Пообещали пойти и на эту уступку!

На заседании комитета мы доработали документ - Обращение к Политбюро Компартии, Совету Министров СССР. За преамбулой на трех страницах следовало двенадцать пунктов требований:

1. Упразднить номерную систему; то есть спороть номера, заменяющие нам фамилии, имена, отчества, с груди, левого рукава, правой штанины и шапки.

2. Упразднить заведенный порядок, в соответствии с которым заключенные в бараках сидели взаперти с семи часов вечера до шести утра.

3. Снять решетки с жилых помещений.

4. Предоставить свободу переписки; официально мы имели право посылать два письма в год, но на самом деле и этого не было.

5. Признать заключенных официальной стороной; мы хотели добиться, чтобы все злободневные вопросы решались с администрацией на основе соглашений.

6. Установить восьмичасовой рабочий день.

7. Отправить всех иностранцев на родину для отбывания срока в соответствии с законами их стран.

8. Перевести в отдельный лагерь занлюченных-краткосрочников на время принятия решения касательно их будущего.

9. Немедленно освободить инвалидов. (Три последних пункта имели свой подтекст: мы готовы стоять до последнего и хотим уберечь от кровопролития людей, которым недолго ждать освобождение.)

10. Освободить женщин с малолетними детьми, независимо от приговора, исключая случаи преднамеренного убийства и приравненные к ним преступления.

11. Ликвидировать ОСО - Особое Совещание МВД СССР - орган, наделенный правом выносить заочно приговор от трех лет до расстрела включительно на основании заключения, представленного Комитетом госбезопасности.

12. Пересмотреть все политические дела, которые когда-либо рассматривались Комитетом госбезопасности. Без исключений.

Обращение мы передали начальству.

Никакой реакции! По мнению Святополка, текст следовало зачитать лагерникам. Я принес документ на площадь, там никого не оказалось. Пошел на стадион. Народу собралось видимо-невидимо. Святополк стоял возле трибуны с членами комитета. Я передал сообщение и спросил: "Почему назначили митинг на стадионе?" "Площадь плохо просматривается, пусть чекисты видят наше единодушие!" - ответил Святополк, поднимаясь на трибуну, и стал читать документ.

Люди слушали, затаив дыхание. За колючей проволокой сгрудилось высокое начальство - такого скопления офицеров нам не приходилось видеть. Стояли, слушали. Едва Святополк кончил читать, как среди чекистов поднялся переполох - в них полетели намни. Это действовала шайка Киприна, их было человек десять...

– Прекратить!
– заорал Святополк и, повернувшись ко мне, приказал: Сбегай, утихомирь подлецов!
– Он соскочил с трибуны, спасая свою шкуру.

Я сорвался с места. Пробежал почти полпути, как раздалась команда: "Огонь!!!" Застучал пулемет. Митинг не то что рассеялся - испарился...

– Отставить!
– послышалась команда. Стрельба прекратилась. На стадионе лежали несколько десятков раненых и убитых, среди них и Марат Киприн, исключенный из университета за сочинение и распространение пасквилей...

– Нострадамус!
– пробормотал я, потрясенный, не в силах двинуться с места.

– Возглас венценосной дамы, не так ли?
– заметил Чан Дзолин.

Обернувшись, я машинально откликнулся:

– Екатерины Медичи!

Он стоял понурившись, будто был соучастником этого ужасного побоища. Мне припомнилась наша беседа накануне и его предупреждение: "Берегись!"

Раненые кричали, стонали, взывали о помощи, но поблизости никого не было. Я сделал движение подойти. Это не было сколько-нибудь четко осознанным решением, я только знал, что нужна помощь, и двинулся.

Чан Дзолин схватил меня за руку:

– Не ходи! Видишь, они все еще там, что-то замышляют... Киприн, само собой, знал больше положенного. Святополк послал тебя не потому, что ты был первым в списке тех, кого надо убрать с дороги, не думай. Ты просто попал ему под руку, стоял ближе других. Роберт Сорский и тот простодушный энтузиаст... Как его? Оппозиционер!

– Дискант.

– Дискант! Вот кого он хотел убрать, они могли оттеснить Святополка на задний план. Не вышло.

Офицеры со знанием дела осмотрели стадион. Отдали еще какие-то распоряжения и оставили поле боя.

Над бараками взвились черные флаги. Три-четыре дня плакали и выли все лагеря Таймыра. Голосили женщины, шесть тысяч одновременно! Забыть это невозможно. Такое дано услышать раз в жизни, да и то не каждому! Мы вырыли на стадионе братскую могилу. Траурные митинги продолжались неделю. Искренно, с горечью и болью двести тысяч заключенных оплакивали новые жертвы ГУЛАГа.