Окончательно употребив рыбку, Фазан взял паузу.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Напомните, – наконец произнесла Мячикова, прекрасно понимая, что эти точечные, угольного цвета, глазки, уставившиеся ей в лицо, пристально изучают на нем каждый мускул, каждое движение: не дрогнет ли веко, не запнется ли.

И тогда, словно Иоанн Креститель, который видел, как в Христа вошел Святой Дух, он, будто поймав ее на чем-то лживом, скажет: «Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Так что там было?».

– Так, что там было? – и в самом деле спросил Фазан.

И Лизавете Петровна показалось, что она ослышалась. «Что там было?» донеслось до сознания снова. И она опять увидела этот не до конца открывающийся рот, в котором уже не было рыбки, но были какие-то слова, обращенные к ней, и его жесткую, с заметной проседью, кудрявую шевелюру, которая, вместе с головой на вполне крепкой шее, застыла в положении «вправо». Так и не вспомнив ничего конфликтного, Лизавета Петровна молча стояла, глядя на этого доморощенного пророка, не говоря ни слова. Если бы ни его нецивилизованность в том смысле, в каком о цивилизованности говорят применительно к правовому управлению коллективом, – наблюдать за ним было бы сущее удовольствие. Но делать это надо было незаметно, поскольку все, претендующие на роль пророков, обыкновенно недоверчивы и злопамятны, как папуасы.

– Итак, трое суток назад вы выезжали на вызов, – снова заговорил Главный. – Женщина на улице сбита машиной. Фамилия – Канитель или Кантель (еще раз прочитал он карту вызова, лежащую на столе). Там что, сотрясение?

– Нет. Там не было сотрясения, – отвечала Мячикова, только теперь вспоминая в подробностях этого вызова. – Легковая машина остановилась прямо в нескольких сантиметрах от нее. И она ударилась о бампер коленом. Сама. Там была только ссадина. Гемодинамика нормальная. Чувствовала она себя хорошо. И сразу ушла.

– А вы предложили приемный покой? Травмпункт, наконец?

– В этом не было необходимости, – отвечала Мячикова.

– Так вот, теперь эта женщина лежит в больнице скорой помощи без сознания, – почти весело договорил Главный, приняв нейтральную позу и предоставив Мячиковой возможность разглядывать его профиль.

– Там не было сотрясения. Там вообще не было головы, то есть я хотела сказать – не было ушиба головы. Только колено, – настаивала Лизавета Петровна.

– Значит, было, – Главный вновь посмотрел в область Мячиковской переносицы. – Начмед звонил домой. Там сказали – сотрясение.

– Но ведь не было удара по голове. Только ссадина колена, – упавшим голосом сказала Лизавета Петровна, удивившись тому, что начмед звонил домой, а не в больницу.

Начальник криво ухмыльнулся, как делал всегда, когда считал себя правым. Зазвонил телефон.

– Выйдите, – кивнул он Мячиковой на дверь, сделав неопределенную гримасу и уже слушая, что ему говорили по телефону.

Оказавшись в приемной, Мячикова подошла к окну. Мокрый снег, облака, плывущие вслед за ветром, дорожное происшествие, перекрывшее и без того забитую автотранспортом улицу. Суета, которая никогда не станет ничем, кроме себя самой.

– О-той-ди-те от окна! Вы мне свет за-го-ра-жи-ва-е-те, – обнаружилась опять «птица Феникс».

Мячикова подумала о странном сером дне, наполненном облаками и птичьими ассоциациями. Отойдя от окна, села на стул у двери кабинета Главного и молча, поджав под стол ноги, ждала, когда ее позовут.

«Здесь есть какое-то недоразумение, – думала она. – Там просто не могло быть сотрясения, потому что не было ушиба головы. Просто – не могло быть!». Снова и снова возвращалась она к этой мысли. А родственники. Родственники всегда скажут, что страшнее.

– Зайдите, – наконец снова позвали ее.

– Вы сколько лет у нас работает? – энергично спросил начальник.

– Больше тридцати, сразу после училища, – отвечала Мячикова и простодушно добавила: – Скоро на пенсию.

Взглянув в точечные угольные глазки напротив, блуждающие где-то в области ее переносицы, пожалела об этом. Фазан встрепенулся, и, устремив теперь свой взгляд куда-то по диагонали, опять криво ухмыльнулся. Потом, когда она вспоминала эту минуту, ей всегда казалось, что тогда время сделало какой-то толчок, словно ударившись о бруствер, и побежало обратно.

На лестнице темно и пыльно, как бывает в высотных домах, когда лифт расположен с одной стороны дома, а лестница – с другой, где почти никто из жильцов не ходит. Разве только тогда, когда лифт не работает. Обыкновенно на таких лестницах собирается всякий праздный и пришлый люд: пьяницы, бомжи, наркоманы и бог знает кто еще. Вот и сегодня лифт не работал. Задача была простая – доставить лежачую больную с десятого этажа в больницу к определенному времени.

Мячикова шла по лестнице вверх бодро и почти весело. Дежурство только началось и, зная по опыту, что лучше сейчас о чем-нибудь думать, тогда дойдешь незаметно, Лизавета Петровна вспоминала о недавнем разговоре с Главным о том, что же могло случиться три дня назад с больной, которая не вызывала у нее никаких опасений, о том, что предстоят трудные времена, которые надо пережить, и о том, что чем еще это закончится – неизвестно. Еще она думала, что за все время работы на «скорой» еще не было случая, чтобы по ее вине так «отяжелел» больной и, самое главное – она не понимает, почему это произошло. Она уже представляла себе начмеда из армейских врачей, эксцентричного, громогласного, размахивающего перед каждым носом руками, отдающего приказания как команду: «К бою!». Он никого не слушал, ни во что по-настоящему не вникал, а только кричал про какого-то гипотетического прокурора Федькина, которого он еще не видел, но фамилию уже знал.