Шрифт:
И тогда Сапожников сказал:
– Туман шел клочьями через лес. Крикнула птица. Велосипедист приостановился и позвонил в колокольчик. Потом вытащил губную гармонику и протрубил сигнал "Солнечного зайчика"...
Барбарисов сказал: "Н-да..." - и хотел добавить, в смысле "и все?", но жена крикнула из-за двери:
– Ты слушай его, слушай! Он тебя образует... дрянь неблагодарная! Барбарисов, сделай звук потише, я по телефону говорю!
Барбарисов погасил звук в телевизоре. К роялю подошел певец в манишке и разинул рот. Он все надувался внутри манишки и разевал рот.
– Включай!
– крикнула жена.
– Можешь включать!
Появился звук.
– Скорей на балкон!-закричал певец, взмахнул руками и попытался взлететь. Но не взлетел.
– Это он про Нисетту, - сказал Сапожников.
– Чтоб на балкон шла. Про Альпухару и гитару. Слова и музыка не скоординированы с поведением артиста...
– Это тебе не балет, - сказал Барбарисов.
На экран выпорхнула балетная пара. Он был в трико, она в шароварах. Некоторое время балерина, разминаясь, ходила вокруг партнера и примеривалась. Потом разбежалась и вскочила на него. Но он не поддался и отшвырнул ее. Но она снова кинулась на него и вцепилась как клещ. Тогда он стал бороться с ней, пытаясь ее стряхнуть, но она не уступила. Сколько он ни швырял ее, ни крутил по воздуху, ничего не получалось. Тогда ему ничего не оставалось, как унести ее за кулисы и там прикончить под вой труб и фуканье барабана.
– А ты знаешь, жена права, - сказал Барбарисов.
– Насчет Людмилы Васильевны.
– Да, права, - сказал Сапожников.
– Но и я прав.
Сапожников вернулся домой. Он не раздеваясь заснул и плакал во сне.
– Кто живой?
– спросила Рамона.
– Эй, кто живой? Никто не откликнулся. Тогда Сапожников подошел к ней, тихонько опустился в воронку и сказал ей на ухо:
– Рамона...
Галка оглянулась.
– А ведь мы с тобой вдвоем остались, - сказал Сапожников.
– Вдвоем, - согласилась Рамона.
– Теперь у нас пойдет хорошая жизнь. Как на курорте... Детей мы эвакуировали, мужчины наши убиты, бояться нам нечего...
– А дальше что?
Галка пожала плечами.
– Будем пугать фрица, пока сможем, - сказала она, - а дальше помрем.
– Страшно?
– сказал Сапожников.
– Я знаешь почему в разведку пошла?
– спросила Рамона.
– Потому что всю жизнь боялась.
– Ты?!
– изумился Сапожников.
– Ага...
– сказала Рамона.
– Я всегда за кого-нибудь боялась. За детей, за чужих жен и мужей, за солдат, за командиров... Когда им чтонибудь угрожает, у меня в кишках холодно... А когда я одна - тут я становлюсь ловкая. Меня теплую не возьмешь. За себя чего бояться? Со мной ничего сделать нельзя. Убьют? Так ведь мне незаметно будет. А в плен захватят, станут пытать?.. Что ж, боль, она и есть боль. Потерплю сколько смогу, потом буду кричать. Громко... Главное, не боюсь ни хрена.
– Тут она выматерилась и сказала: - Извини. Распустились мы на войне. У вас, наверно, девушки не матерятся...
– Еще как, - ответил Сапожников.
– И женщины и дамы матерятся накрашенными ротиками, простота нравов.
– Хуже страха нет ничего, - сказала Рамона... А ты испугался.
– Нет!
– сказал Сапожников.
– Факт, испугался. Слушай, - сказала Рамона нежным своим и глуховатым голосом, - мы выиграли войну... Неважно, что я не дожила, но мы выиграли войну, отвечай?
– Да.
– Да, мы выиграли войну, - сказала Рамона.
– И я вижу знамя над рейхстагом и фашистские знамена в грязи на мостовой... Знаешь, почему мы выиграли войну, а они проиграли? Потому что нас спасли будущие, еще не рожденные дети... Если бы не они, нам бы не выдержать! Стреляй!- крикнула Рамона.
– Стреляй, пока есть пули!
Началась стрельба, и рассвет стал лимонный и лихорадочно прекрасный.
– Запомни!
– крикнула Рамона.
– Нам без них не выдержать, но и они без нас пропадут!..
Тут стрельба кончилась, и рассвет опять стал глядеть серым глазом, налитым слезой.
– Давай гляди, - сказала Рамона.
– Сейчас снова пойдут... Что-то больно тихо.
Она приподнялась поглядеть, и повалилась на бруствер.
Подполз Сапожников.
– В воронку меня не клади, - сказала Рамона.
– В ней воды поллопатки. Дай здесь полежу. Меня отсюда не видно.
Язык у нее стал заплетаться.
– Рамона, когда ты умрешь, мне что тогда делать?
– спросил Сапожников.
Она вдруг сказала совершенно отчетливо с силой : - Иди! Иди и скажи им... История складывается из наших биографий. Какие мы - такая история. Другого материала у нее нет!..
И голова ее откинулась. Сапожников взял автомат И пошел по полю ничего не боясь. "Рамона, - думал Сапожников.
– Ваня Бобров. Цыган. Танкист. Я не знаю, где вы похоронены! Поэтому я хожу сюда, к большой стене! Считается, что это могила неизвестного солдата. Нет! Это могила солдата, известного всему свету!.."
Сапожников открыл глаза и долго курил в темноте.
Глава 26. МЕХАНИЧЕСКИЙ МЫШОНОК
В жизни Сапожникова готовился поворот.
Собралась как-то вся прежняя компания, которая собиралась в институтские еще времена, а потом естественным путем распалась.
Много лет прошло, как они расстались. Кого вирус пришиб, кого жены, а кого лавина в горах. Поредела компания.
Доктор Ника погиб в снежной лавине. Это совершенно случайно узнал Сапожников от аспирантки-психолога и засуетился, затосковал, стал по телефонам звонить. Все загрустили и собрались. И Сапожников пришел, смотрит - он такой же облезлый, как все, а потом смотрит - да нет же, это ему показалось, никто не облезлый. Подняли тост за тех, кого нет с нами, выпили за тех, кто есть с нами, за плавающих и путешествующих.