Ленц не ответил. Он стоял, настороженно взирая на собеседника. В этом секретном хранилище, в здании без адреса, в комнатах без номеров и ящиках без надписей содержались образцы и доказательства, тщательно укрытые от постороннего взгляда. Любой из этих предметов и документов мог бы оказаться чрезвычайно полезен людям, которые заняты поисками Истины во всех ее формах и проявлениях.

Но этот человек с сигаретой в зубах ни с кем не намерен делиться.

— А что Малдер и Скалли? — спросил он. — Что осталось у них?

— Только догадки, предположения и гипотезы, но ни единого серьезного доказательства, — ответил Ленц.

Мужчина вновь затянулся и несколько раз кашлянул. Это был глубокий зловещий кашель, признак еще более глубоких затаенных болезней, может быть — нечистой совести… а может, физического недуга.

Ленц беспокойно зашевелился, желая одного — чтобы его отпустили, с похвалой или выговором, не важно. Неизвестность была хуже всего.

— Короче говоря… — начал он робко, заглядывая в неподвижные глаза мужчины. Дым лениво поднимался кверху, образуя в воздухе причудливые узоры. — Короче говоря, мы уничтожили трупы всех известных нам жертв нанотехнологической заразы и стерилизовали все очаги инфекции. Мы уверены в том, что ни один из этих самовоспроизводящихся механизмов не сохранился.

— Что с Дорманом и с собакой? — спросил мужчина.

— Мы просеяли пепел и мусор в «ДайМар» и обнаружили кости, зубы и осколки черепов. Мы полагаем, это останки Дормана и собаки.

— Подтверждает ли ваш вывод стоматологический анализ?

— Это невозможно, сэр, — сказал Ленц. — В ходе клеточной перестройки нанокриттеры исказили и изменили структуру костей и зубов и даже уничтожили все пломбы во рту Дормана. Тем не менее мы располагаем свидетельствами очевидцев. Мы видели, как Дорман и пес провалились в огонь, нашли их кости… У нас не оставалось никаких сомнений.

— Сомнения остаются всегда, — заметил мужчина, шевельнув бровями. Потом он равнодушно зажег очередную сигарету и выкурил половину, не произнося ни слова. Ленц терпеливо ждал.

В конце концов мужчина ткнул окурок в переполненную пепельницу, еще раз кашлянул и позволил себе чуть заметно растянуть губы в улыбке.

— Что ж, вы неплохо потрудились, — сказал он. — На мой взгляд, человечество пока не готово к таким чудотворным лекарствам. По крайней мере в ближайшем будущем.

— Согласен с вами, — ответил Ленц. Мужчина слегка наклонил голову, отпуская Ленца, и тот повернулся, с трудом сдерживая желание бежать из кабинета во весь опор. За его спиной кашлянул мужчина. На сей раз громче прежнего.

Лагерь «вольных дикарей».

Лесные дебри Орегона.

Месяц спустя

«Странные здесь люди», — думал Джоди… но по крайней мере он чувствовал себя в безопасности. После выпавших на его долю суровых испытаний, после того, как весь мир, казалось, шаг за шагом рассыпается в прах — сначала лейкемия, потом пожар, погубивший его отца, затем долгое бегство, закончившееся смертью матери, — ему было нетрудно приспособиться к новой жизни.

Здесь, в лагере лесных отшельников, Джоди находился под заботливой опекой дяди. Дарин не любил вспоминать о своей работе, отказывался говорить о прошлом — и Джоди вполне разделял его чувства. Жизнь в этом уединенном лагере кипела ключом, и обитавшие здесь люди подходили Друг к другу с точностью кусочков, из которых складывается мозаика.

Точь-в-точь как картинка Земли, всходящей над поверхностью Луны, которую они с матерью собирали долгими вечерами, прячась в коттедже… Джоди болезненно поморщился. Он тосковал по матери.

Агент Скалли привезла его сюда, и обитатели вооруженного до зубов лагеря тут же приняли мальчика под свое крыло. Джоди Кеннесси стал их символом, чем-то вроде талисмана их дружной семьи — этот двенадцатилетний подросток познал все ужасы мрачной репрессивной системы и сумел уцелеть.

История Джоди лишь укрепила «вольных дикарей» в их решимости держаться подальше от назойливого безжалостного правительства, которое они так ненавидели.

Джоди и его дядя Дарин наравне с другими обитателями лагеря проводили дни в совместном физическом труде. Все члены группы охотно делились с мальчиком своими знаниями и опытом, обучая и наставляя его.

Джоди еще не успел полностью оправиться от жгучей боли, которую доставляли его душевные и сердечные раны, и, когда не был занят в полевых работах, обеспечивавших независимость колонии от внешнего мира, больше всего любил бродить вдоль обширных границ территории лагеря.

При взгляде на «вольных дикарей» создавалось впечатление, будто бы целый народ снялся с места и, перенесясь во времени, оказался в эпохе, когда каждый мог рассчитывать только на собственные силы. Джоди такая жизнь пришлась по душе. Он был здесь сам по себе. Джоди не испытывал очень уж теплых чувств к дяде Дарину… ну да не беда. Он справится с одиночеством, как некогда справился с безнадежным недугом.