Тёплый жёлтый свет от фонаря над нами придаёт его коже оттенок карамели, а в глазах, что словно внутрь меня заглянуть пытаются, будто тёмный океан плещется, опасный, таинственный и такой манящий…

Брррр…

Встряхиваю головой и резко выдёргиваю свою руку из его.

Может в России это болезнь такая? Когда замираешь на ком-то взглядом и отвести его не можешь?.. Очень странно себя чувствую.

Молчит. Просто смотрит. Без всякого выражения. С тем же успехом можно смотреть на стену - чтобы просто взгляд куда-нибудь уткнуть, - и думать о чём-то своём.

— Почему ты здесь? — Сперва кажется, ветер листвой зашелестел, а, нет, - оказалось, Митя заговорил. И тон этот не нравится мне ещё больше, чем взгляд, которым он на меня смотрит. Странный, - пожалуй, лучшее ему определение.

Обнимаю себя руками, делая вид, что ёжусь от холода, в то время, когда от жара в пот кидает, и мало заинтересованно спрашиваю:

— О чём ты?

— Почему ты здесь? Зачем в этот город приехала?

Мрачно усмехаюсь:

— Да вот как-то у меня мнение не спросили, понимаешь?

— Чья это квартира? — кивает наверх. — Съёмная?

— Нет, она… — Стоп. — А тебе-то что?

Делает глубокий вдох, открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его, говорить передумав. Будто только что дошло, что тратить время на меня – глупость несусветная.

— Ладно, — наконец взгляд отводит, запускает руку в карман джинсов и миг спустя протягивает мне…

Айфоша?!..

— Держи, — кивает.

Держу… держу мину кирпичом, а руки так и чешутся схватить своё сокровище и мчаться домой со всех ног.

— Вот так просто? — невозмутимо интересуюсь.

— Нет, — лоб хмурит и челюсти сжимает, будто с трудом сдерживая себя от желания разбить мой телефон о фонарный столб, но по каким-то причинам не может себе этого позволить. — Забирай. А завтра приходи в «Клевер».

— Что? — звонко. — Очередную сцену устроить хочешь?

— Я? — невесело усмехается, повышая голос. — Устраивать сцены – твоё кредо по жизни! Меня сюда вмешивать нечего.

— То есть это я сама себя вечно дурой выставляю, да?

— Пфф… Понятное дело, да!

— А ты… А ты…

— А я лишь решил поставить на место лишённого совести подростка, вроде тебя.

— Ну и как, поставил?! — кричу уже на всю улицу, со всем возмущением. Боже! Меня никто в жизни ещё не бесил так сильно, как… {этот}!

— Ты невыносима, — понизив голос до разочарованного шёпота, головой качает.

— Так и не выноси. Тебя разве кто-то просит об этом?

— Да я бы с радостью! Вот только ты мне денег должна, помнишь?

— А если я на тебя за вымогательство денег у малолетки заявлю?

Смеётся, выгнув спину и устремив лицо к ночному небу:

— Ну хоть с чем-то согласилась, — шумно выдыхает и вновь одаривает меня взглядом, словно на попавшую в беду пушистую зверушку смотрит. Больше всего ненавижу{ этот} его взгляд. — Слушай, камеры твои пьяные танцы на сцене засняли, и поломку аппаратуры тоже. Правда на моей стороне. Не ты, так твоей матери платить придётся, понимаешь?

Вот же скряга. Жмот!

— И прежде, чем ты придумаешь мне новое прозвище, — перебивает, будто мысли мои прочитав, — что-то вроде скряги, или ещё чего поинтереснее, должен сообщить, что дело не в том сколько ты мне должна, а в том, чтобы с детства привыкать возвращать долги. Это вроде как ответственности за свои поступки учит.

Шикарно.

Теперь он меня ещё и воспитывать взялся.

И ни секунды больше не раздумывая пытаюсь выхватить свой телефон у него из рук. Но не тут-то было! С реакцией у этого придурка всё отлично! А вот с держанием слова что-то не очень, потому что уже в следующий миг мой Айфоша возвращается обратно в карман его джинсов, а два глаза, что теперь похожи на два лазерных прицела, пытаются прожечь дыру в моём лице!

— Завтра. После школы. В «Клевере». Придёшь, тогда телефон и верну.

— Скряга, — сквозь зубы.

— Дурочка, — так весело усмехается, словно забавнее меня в жизни никого не встречал, и вдруг руку ко мне протягивает и… ерошит волосы?..

Он, правда… ерошит мне волосы?

Даже дара речи лишилась. Даже что такое двигаться забыла. Даже о способности дышать с трудом вспомнила. Смесь чувств, что затопила меня от его прикосновения, оказалась такой взрывоподобной, что я как ни пыталась, не смогла понять, какая чаша весов весит больше: та, что полна дикого возмущения за такого рода наглость, или же та, где большими буквами написано: «А это было мило».