— Сейчас, подожди, — торопливо забормотал он, метнулся в коридор, крикнул, начисто забыв о кнопке вызова медперсонала: — Эй, кто-нибудь! Позовите доктора Фуллбастера! — и через мгновение снова оказался рядом с кроватью, зашептал горячо, баюкая в ладонях худое, без кровинки, лицо: — Ты молодец! Теперь всё будет хорошо, слышишь? Мы с тобой.

Пришедший врач немедленно выставил его из палаты, но Нацу не обиделся — у него были дела поважнее. Два обязательных звонка: первый, полный перехлёстывающих через край эмоций — отлучившейся домой миссис Хартфилии; второй, на который уже почти не осталось сил, короткий, всего в пару слов: «Папа, Люси…» — отцу.

Игнил примчался в больницу через полчаса и застал сына, сидящем на том самом диванчике в коридоре, склонившего голову на сжатые в кулаки ладони. Нацу никак не прореагировал на прикосновение к плечу, и лишь когда его окликнули по имени, глухо обронил:

— Люси приходила в себя только на десять минут. Доктор Фуллбастер сказал, так бывает и это нормально. Это даже хорошо, потому что даёт надежду, что кома закончится. А если… если этого никогда не случится?

Тогда отец просто обнял его, не размениваясь на пустые, пусть и подбадривающие, слова, позволив ему хотя бы на минуту стать тем, кем он самом деле являлся — испуганным, уставшим ребёнком, добровольно взвалившим на свои плечи непосильную ношу.

Через несколько дней врачи диагностировали окончательный выход из комы, и перед ними встали другие проблемы — помочь Люси справиться с последствиями травмы: заново научиться ходить, разговаривать, ловко обращаться с ручкой и столовыми приборами. А ещё — с расшатанной комой нервной системой, в одночасье превратившей уравновешенную милую девушку в злобную истеричку.

Люси безумно раздражала её беспомощность, но ещё больше — попытки окружающих успокоить и убедить, что рано или поздно у неё всё получится. Мягкие увещевания матери (мистер Хартфилий вскоре вынужден был вернуться на раскопки, но звонил каждый день), слегка ироничные замечания дяди Байро, спокойные объяснения тёти Рут, жизнерадостные подбадривания Нацу — всё воспринималось в штыки, усиливая исходящую от Люси волну недовольства, пока наконец не спровоцировало девушку выплеснуть бушевавшие внутри чувства наружу.

Как-то Нацу заглянул в больницу сразу после уроков. В принципе, ему можно было уже и не посещать школу, потому что ответ из университета о его зачислении пришёл аккурат в день трагедии. Но первую половину дня у Люси занимали различные процедуры и занятия с логопедом, который помогал восстанавливать речь, поэтому, чтобы не мешаться под ногами и убить время, он честно отсиживал за партой до обеда. Потом ещё несколько часов проводил в мастерской Макао Конбальта, куда устроился на подработку, а вечер целиком и полностью посвящал Люси. Но в тот день мистер Конбальт закрыл мастерскую по причине некой странной болезни, требующей срочного лечения в компании близкого друга и соседа Вакабы Мине, и Нацу немедленно воспользовался возможностью провести с Люси больше времени, по дороге в больницу тщательно продумывая, чем бы таким интересным им заняться.

Однако девушка только отмахнулась от него, продолжая старательно выписывать в альбоме палочки и крючочки. Карандаш ещё плохо слушался, так и норовя выскользнуть из судорожно сжимавших его пальцев. Когда он в очередной раз вместо прямой линии оставил на бумаге непонятную загогулину, терпение Люси, видимо, кончилось, и она с размаху бросила его на пол. Через несколько секунд туда же отправился и порванный альбом.

— Эй, не злись, — попытался успокоить её Нацу, наклоняясь, чтобы поднять писчие принадлежности. — Ну, подумаешь, буквы пока не получаются. Доктор же сказал…

— Я. Не. Злюсь, — старательно выговаривая слова, перебила его Люси. — Я. В бе-шенстве. Мне надоело. Понимаешь? Хватит. Уже. Без ко-нца. Твердить. Одно. И то же. Мне. Не нуж-на. Ваша. Жалость. А твоя. Тем бо-лее. Зачем. Ты хо-дишь? Зачем. Я те-бе. Такая?

— Люси… — Нацу, не ожидавший такого напора, на мгновение растерялся.

— Уходи. Совсем. Не хо-чу. Тебя. Больше. Видеть. Уходи!

Что можно было на это ответить? Да и надо ли отвечать? Нацу, глядя в наполненные гневом карие глаза, понимал — его сейчас просто не услышат. Поэтому молча развернулся и покинул палату.

Весь оставшийся день он провёл в гараже, возясь то с мотоциклом, то с почившим накануне электрическим чайником, надеясь отремонтировать его самостоятельно. И думал. О Люси, о себе. И о том, что теперь ему делать дальше. А утром, наплевав на завтрак, помчался в больницу — его, привычно забывшего про разряженный телефон, нашла через отца миссис Хартфилия и попросила приехать, как только представится возможность. Там его уже ждали опухшее от слёз личико и полный раскаяния взгляд.

— Прост-ти. Пожалуйста. Прост-ти, — заикаясь сильнее обычного, заговорила Люси, едва он сунул нос в палату.

— За что? — Нацу беспокойно осматривал её, пытаясь понять причину истерики. Не мог же их вчерашний разговор привести к таким последствиям? Или мог?

— Я. Ведь. Прогнала. Тебя. Почему. Я. На те-бя. Злюсь? На вас. Всех? Я. Не хо-чу. Злиться. На вас.

— Это пройдёт, — мысленно выдохнув (а то каких уже только ужасов себе не напридумывал!), Нацу легонько сжал дрожащие пальчики. — Главное — делай, что говорит врач, и всё пройдёт.

— И то-гда. Я. Перестану. На те-бя. Злиться? — не отставала Люси.