Сэр Чарльз ждал Гилфорда с великим нетерпением. У него осталась одна надежда; снова увидеть друга и с его помощью постараться раскрыть тайну жены. Помимо трепета, испытываемого им при виде Геммалии, в душе его находил отклик лишь стук лошадиных копыт на дороге; он прислушивался, надеясь, что это экипаж Гилфорда.

Шумные развлечения остались в прошлом. Линдблад видел, что его балы и званые вечера не производили никакого впечатления на Геммалию; ему самому они теперь скорее внушали отвращение, и он постепенно стал рассылать все меньше приглашений. Поистине, никакие удовольствия не в силах развеселить сердце, снедаемое тайной печалью. Иные меланхолические фигуры вращаются в блестящих кругах, но походят на мертвых, которых в тех или иных странах принято осыпать пышными украшениями. Но способны ли духи, цветы и бархат оживить хладное тело, рассыпающееся в прах?

Следует также сказать, что в округе начали побаиваться Стоунхолла; гости, за исключением нескольких бесстрашных приживал, исчезли из имения. Поползли странные слухи и о леди Линдблад. Путешественники, побывавшие в Греции, уверяли, будто видели ее среди могил Коринфа и Афин. Слухи эти охотно распространяли женщины, давно уже безнадежно завидовавшие красоте Геммалии… Гадали, как удалось этой неизвестной, чей удивительный облик создавал плодородную почву для злословия, соблазнить и женить на себе сэра Чарльза, главу одного из первых семейств Англии. О Геммалии расспрашивали чужестранцев, однако те не могли пролить свет на таинственное создание. Решили, что у Линдблада имелись причины скрывать происхождение жены. Одни говорили, что она была дочерью знаменитого кавказского разбойника, которую баронет обнаружил на скале на месте кровавой резни; пережитые-де в детстве бедствия навсегда оставили на ней свой след. Другие утверждали, что она еврейка и была найдена сэром Чарльзом на берегу Иордана, происходит же по прямой линии не от кого иного, как от аэндорской колдуньи… [7] На сей счет ходили самые пугающие россказни. Деревенские дети, пробиравшиеся в сад баронета, дрожали при встрече с его женой; девушки видели ее в кошмарах и страшились, что она наведет порчу на их возлюбленных. Наконец, молодые люди, хоть и не так уж боявшиеся ночной ворожбы колдуньи из Стоунхолла, не могли не признать, что было в ней нечто, внушавшее ужас…

— Геммалия! Геммалия!

Геммалия прибежала на зов.

— Видишь почтовую карету? она спускается с холма и сворачивает на дорогу к замку, — спросил сэр Чарльз.

— Вижу, — отвечала леди Линдблад, устремив на него горящий взор.

— О! если бы в ней оказался Гилфорд! — добавил баронет.

— Гилфорд! да, это Гилфорд, — ответила она, и ее глаза заблестели сильнее, а на губах заиграла неопределенная улыбка.

Карета уже подкатила к замку. Вот она остановилась; Линдблад спустился навстречу другу; они обнялись, а Геммалия, недвижно стоя в сторонке, с торжеством смотрела на них, как на несомненных жертв своей устрашающей красоты.

Приезд Гилфорда утешил и обрадовал сэра Чарльза. Друзья сели за гостеприимный стол; Геммалия была с ними; никогда еще не казалась она такой прекрасной, такой очаровательной; Линдблад был в восторге; Джордж не скрывал своего восхищения, а молодая дама принимала их комплименты как должное.

Баронет воспользовался первой же возможностью, чтобы остаться наедине с другом.

— Как вы ее находите? — спросил он.

— Она восхитительна, — ответил Гилфорд.

— Почему же я — несчастнейший из людей?

— Я завидую твоему несчастью; но к чему заставлять меня завидовать еще больше, призвав меня сюда, к твоей жене? В Марселе ты думал, что я люблю Геммалию. Зачем же ты потребовал, чтобы я подверг себя опасности?

— Даже если ты восхищаешься ею, простое звание супруга не означает, что между нами существует какое-то различие.

— Что ты хочешь сказать?

— Если Геммалия мне и жена, то только по имени.

— Как такое возможно?..

Тогда Линдблад поведал ему историю своей жизни, начиная с того момента, когда он вступил в роковой брак; рассказал о беспокойных днях и полных ужаса ночах и о том, как неодолимый сон лишал его всех сил; о том, какой находил жену по пробуждении, и о жутких подозрениях, отравлявших его душу…

— Обещай мне, — добавил он, — поклянись самой ужасной клятвой, что поможешь мне раскрыть тайну… В Геммалии есть что-то необъяснимое… Когда я вхожу в брачный покой, мои чувства сковывает не тот знакомый всем, обычный сон — это некий сверхъестественный гнет, названия которому я не могу найти. Чудовищные ночи следуют одна за другой… Обещай, что сорвешь завесу, скрывающую этот ужас, и пробудишь меня от сна, что в сотню раз хуже смерти; обещай мне также следить за Геммалией, и пусть твоя дружба послужит и моему освобождению, и моей любви…

— Клянусь, — сказал Гилфорд и подкрепил свою клятву многими страшными обетами.

Прошло две недели, затем месяц, прежде чем Джордж вспомнил о клятве, данной сэру Чарльзу. Порой он проходил мимо спальни хозяина Стоунхолла; все было тихо; ни жалобы, ни стоны не выдавали страданий его друга, а войти он не осмеливался. Более того, жизнь в имении таила для него немало очарования; он был счастлив тем, что может видеть Геммалию; живя с нею под одной крышей, он позабыл, что Линдблад попросил его вернуться, ища поддержки и помощи.

Состояние баронета оставалось неизменным. Каждую ночь он впадал в долгий сон. К вполне естественной тревоге, вызванной таким невероятным положением, прибавились новые страдания; с прибытием Гилфорда в нем снова проснулась ревность; опрометчивый друг лишь усугублял подозрения баронета, ничуть не скрывая, какое бесконечное наслаждение доставляло ему общество Геммалии. Линдблад, чья печаль день ото дня становилась все безысходней, наконец объяснился с другом; он напомнил Гилфорду о данных тем клятвах и воззвал к его преданности дружбе, что слишком долго уступала любви.