Арха говорил. Соколья дюжина кричала. Плескалось море, и люди Фасольда подставляли смягчившиеся лица под косые лучи.

«Как же ты просчитал это, Вигге», — думал Хортим. И догадался же, что Арха — его самый лютый и верный соратник из всех лютых и верных, что он ему ближе всех. Не Хортиму был нужен титул, а всей его уставшей, измотанной плаванием и неудачами дружине: дыхание новой надежды ненадолго бы оживило даже Фасольда.

Кто-то подхватил Хортима под руки, кто-то вытащил один из сундуков на середину палубы, а кормчий Ежи велел поднять на мачту флаг с вышитым соколом.

— Да что же вы, бешеные, удумали, — беззлобно рассмеялся Хортим, запрокидывая голову. Его усадили на сундук. — Божьего человека среди вас нет. И мира нет.

— Вино есть, — невпопад бросил Инжука, а Архе большего и не требовалось.

— Гарке, — завопил он дружиннику, — тащи!

На палубу выволокли едва ли не последний початый бочонок.

Раскрасневшийся Арха закатал рукава до локтей и уперся ладонями в колени.

— Я тебя, Хортим Горбович, из-под Сарматова огня яростнее всех вытаскивал. Мне тебя и на княжение венчать. — Голос его взлетел до громкого хриплого крика. — Кто-то оспорить хочет?

Никто не захотел.

Вместо княжеского венца Хортиму нашли подбитую соболем шапку — уж не Фасольда ли? Воевода больше не искал ссоры, только стоял в стороне и пощипывал седой ус и, как говорили позже, даже улыбался.

Арха торжественно откупорил бочонок. В Сокольей дюжине были воины знатного рода, такие, как Латы — сын вельможи, но матерью Архи была простая кухарка, и тот и знать не знал про таинства правителей Гурата. И говорил то, что лежало на сердце.

— Будешь нам князем, Хортим Горбович? — спросил Арха строго, перехватывая бочонок.

— Буду.

Хортиму на лицо хлынуло вино из пригоршни, хотя он ожидал лишь нескольких капель на лоб, и поэтому закашлялся.

— Будешь нам как отец родной? Будешь править нами мудро и справедливо?

На этот раз он уже задержал дыхание:

— Буду.

Драккар качался на волнах. Солнце освещало сокола на хлопающем парусе, и небо над Хортимом разбегалось от края до края — светлое, пронзительное. И было это небо древнее и спокойнее шумящей на палубе дружины: вмиг посерьезневшего Архи и Ежи, не отходившего от рулевого весла, Латы, Инжуки и многих людей, чьи лица выдубили суровые морские ветры… и небо это отдавало кислотой просочившихся в рот капель.

Кифу бы венчали на княжение правильно. Божий человек взял бы с него клятву, которую давали прежние правители. И пахло бы ладаном, миром и воском, и мир бы плясал в мерцании чарующих сводов гуратского собора. Но Хортим — не его брат, и его вокняжение — драккар и волны, горстка одичавших воинов и палуба, скользкая от вина.

— Будешь ли ты вести нас во что бы то ни стало, Хортим Горбович? Будешь ли ты заботиться о благополучии Гурат-града и всех тех, кто живет на твоих землях?

— Буду, — выдохнул он, и Арха от избытка чувств выплеснул ему на волосы все, что оставалось в бочонке. Залило лицо, шею, рубаху, доски под сундуком — но сейчас это не имело никакого значения.

Арха бросил себе под ноги бочонок, и тот раскололся. Хортим даже не протер глаза рукавом и лишь почувствовал, как кто-то косо надел ему на голову чужую шапку с собольим мехом.

— Вот, — вытягивал осипший Арха, — наш государь.

Хортим поднялся, и под его сапогами захлюпали лужи. Палуба запрыгала быстрее — не рухнуть бы, не рухнуть, не… Голова кружилась от запаха соли и хмеля, но ноги стояли прочнее, чем когда-либо на корабле.

— Хортим из рода Горбовичей, князь Гурат-града, владыка Пустоши.

«Хорошо, что из всех тукеров тебя слышал лишь Инжука», — думал Хортим.

Тут же грянул оглушительный гром голосов, и к гуратскому князю подскочили люди, и они хлопали его по спине, мяли за плечи, жали ему руки. Шапка соскользнула с влажных волос, но никто этого не заметил. Хортим наконец-то смахнул вино с ресниц и увидел слившееся с танцующей водой небо, чьи-то ладони и шеи. Его поздравляли и заключали в медвежьи объятия, ему что-то кричали в уши — но, извернувшись, Хортиму удалось чудом высмотреть Вигге. Тот стоял неподалеку от ликующего Ежи и выглядел так, будто был совершенно ни при чем.

Девятиозерный город, приземистый и деревянный, по-купечески шумный, действительно стоял на девяти небольших озерах в пологом изломе гор. Дома его жители возводили на мостках, и у их крылец качались длинные узкие лодки, груженные рыбой, пушниной и мелкой утварью. Узорные тарелки и пузатые корчаги, стеклянные бусы, костяные гребни, бочки и сапоги — пестрели базары, расположенные на негниющих липовых настилах. Шуршали рассекающие воду весла. Под ногами скрипела древесина, и кто-то громко спорил о цене.