За кулисами она была представлена вместе с другими выпускницами, танцевавшими в кордебалете, великолепной итальянке («Цукки видела моё обожание, – вспоминала она, – и у меня долго хранился в банке со спиртом подаренный ею цветок, который потом пришлось оставить в России…»). Возвращаясь счастливая домой, она напевала мотив итальянской канцонетты «Стелла конфидента», под которую танцевала Цукки: «Ми-фа-соль-ля-си! Ля-соль-фа-си!…»

– Хороша песня! – обернулся к ней с козел закутанный в тулуп кучер Николай, похожий на снежную бабу. – Лошади до чего бегут споро…

– А?.. – не до конца расслышала она в свисте ветра, и тотчас внезапная мысль подобно вспышке молнии пронеслась у неё в голове: «Вот же он, мой выпускной танец! Как я раньше не подумала?»

То было воистину счастливое озарение! Парный танец на музыку прелестной канцонетты чрезвычайно ей подходил – с этим согласилось и домашнее жюри во главе с папочкой и готовивший её к выпускному акту Кристиан Иванович и намечаемый партнёр, тоже выпускник, Серёжа Рахманов. Поскольку первые ученицы, или, говоря по-современному, отличницы, имело право сами выбирать себе выпускной танец, номер без проволочек утвердило и училищное руководство. Ей придумали очаровательный костюм нежноголубого цвета с букетиком фиалок на груди, дивно на ней смотревшийся, особенно в движении, когда стройную её фигурку словно бы обвевало со всех сторон васильковое облако лёгких тюник…

Несколько недель они до изнеможения репетировали вдвоём – и в школе и у неё дома. Серёжа вёл себя по-рыцарски: откликался на любую просьбу – продлевал поддержки, помогал при вращениях добавочным «посылом», не реагировал на обидные замечания. Однажды, правда, сорвался: вырвал запальчиво руку, обозвал строптивой дурой, пулей вылетел за дверь – в одной сорочке.

Она присела разгорячённая в кресло, фыркнула презрительно: «Пофордыбачься, пофордыбачься! Всё равно никуда не денешься!»

За окнами висел жёлтый, клочьями, туман. Сын письмоводителя Серёжа Рахманов не имел ни собственного экипажа, ни денег на извозчика, чтобы добраться домой на Васильевский: отвозил его после репетиций Николай. Через несколько минут с синим как у утопленника лицом, лязгая зубами, он появился на пороге.

– Продолжим? – невинным голосом произнесла она.

… – Ты здесь, Малюша?

Вздрогнув, она захлопывает крышку рояля. Батюшка в рабочей своей блузе…

– Пойди приляг у себя, – он целует её в лоб. – Расслабься, ясно? Тебе это сейчас необходимо. Иди, детка…

Он уходит торопливым шагом – выпить в перерыве между занятиями в репетиторской чашку крепко заваренного чая с пирожком.

Лёжа на кушетке и глядя неподвижно в потолок, она улавливает идущий из глубины дома ароматный запах сдобы, сглатывает судорожно слюну. Вот что ей сейчас хочется больше всего на свете: сьесть целиком без остатка большой кусок пирога с капустой.

Увы! Искусство, как любит повторять Кристиан Иванович, требует жертв.

В здании на Театральной – дым коромыслом, суета, мельтешение лиц. Торопятся куда-то декораторы, швеи, осветители, стучат молотки рабочих на сцене учебного театра. На этажах всё сияет и блестит: свежепомытые окна, масляные стены, натёртый паркет с алой дорожкой посредине. Хлопают поминутно двери кабинетов, носятся по лестницам педагоги. Вот появился на пороге своей приёмной осунувшийся Иван Александрович Всеволожский, сопровождаемый чиновниками канцелярии, остановился, выслушивая чей-то доклад.

Она стоит с картонной коробкой в руках в проходе, не решается пройти …

– Иван Александрович, готово! – подлетает к директору бессменная училищная инспектрисса Варвара Ивановна.

– Да, да, иду… Господа, – оборачивается он к окружающим, – полтора часа меня нет… После, после! Я глух и нем!..

Они неожиданно сталкиваются взглядами.

– Мадмуазель Кшесинская!

Всеволожский манит её жестом руки. Толпа вокруг него мигом расступается. Он сам идёт ей навстречу… что-то малопонятное – она с ним не знакома, видела только несколько раз мельком на расстоянии. Ей крайне не по себе…

– Здравствуйте, здравствуйте! – он с удовольствием её разглядывает. – Не трусите? Ваш выход, если не ошибаюсь… – Варвара Ивановна ловко суёт ему в руки афишку, он рыскает взглядом по тексту… – Э-е…третий в балетном отделении. Буду держать за вас скрещённые пальцы… – Он очаровательно ей улыбается: – Ни пуха, ни пера, как говорится!..

Запоздалое «мерси» она произносит ему в спину. Странный до чего разговор… И этот его взгляд…трудно выразить. Так смотрят на дам, которым хотят понравиться…

– Участники спектакля, на сцену! – слышится в коридоре голос распорядителя.

Стиснутая толпой взбудораженных сверстников, она ускоряет шаг.

О судьбоносном для неё знакомстве с наследником престола на ужине после выпускного спектакля Кшесинская подробно рассказывает и в дневнике и в вышедших полвека спустя на французском языке «Воспоминаниях». Между двумя этими источниками немало расхождений, но нигде нет и намёка на её посвящённость в подстроенную интригу. Думается, она, как и Николай, на самом деле ни о чём не догадывалась, приписав случившееся воле провидения.