Мангуп сделал вдох полной грудью, но взгляда на своего врага так и не поднял. Молчал и Ахтиар, и только иногда косил глазами на отца, вероятно, жалея того.

— Так вот что я тебе скажу, Мангуп. Так как ты знаешь, что тебя ждёт дальше, я предлагаю тебе кое-что взамен. Место в моих войсках. Не удивляйся, просто я восхищён тобой. Ты сможешь сохранить жизнь, территорию, статус, уважение людей… А ещё ты получишь богатство, славу и, вполне возможно, высокое звание в моей армии!

Но ответа снова не было. Спустя минуту тишина напрягала уже не только султана, но и меня, и даже маленького Ахтиара, который, будто ожидая от Феодоро спасительных слов, уже в открытую смотрел на него.

— Ну же, отвечай! Не трать напрасно моё время. — Голос Константинополя стал явно злее, и Мангуп понял, что тянуть дальше с ответом уже нет смысла. Если уж начал всю эту игру с огнём, то пора достойно её завершить!

— Истинно православный христианин никогда не станет служить такой собаке, как ты! Во всём мире нет более подлого изменника и негодяя! — Вскинув голову, он посмотрел прямо на того, в чьей власти был. — Я лучше сдохну, чем стану вровень с убийцами моего народа!

От этих слов моё сердце ухнуло в пятки. Потерянным взглядом я бродил по пленной, но до конца не сломленной фигуре любимого, не веря, что вскоре потеряю его.

— Папа! — Ахтиар тоже всё понял. Что ж, он всегда был сообразительным малым, вот только в столь трагичной ситуации это явно выходило ему боком. На глазах мальчика появились слёзы, которые тут же устремились вниз по щекам, не в силах справиться с собственной тяжестью. — Папа, нет! Нет…

— Ну хорошо, раз ты так хочешь… — Константинополь явно был расстроен и немного зол. Видимо, далеко не каждый отказывался от подобной милости султана. Да и не каждому он такое предлагал. — Я дам тебе время попрощаться с твоей, м, семьёй. Для тебя всё закончится завтра утром. Что же до них…

— Не трогай сына.

Константинополь удивлённо приподнял бровь.

— Ладно я, я сопротивлялся. — Горячо и взволнованно говорил Феодоро. — Но он… Он же ещё мал, у него вся жизнь впереди… К тому же, его же мать Херсонес, ты должен был знать её! И не заставляй менять веру, вырасти праведным христианином! Ты же был им, ты должен знать, как!

— Хм-м… — Султан задумчиво потёр подбородок и, казалось, всерьёз раздумывал над предложением своего пленного. — Ну хорошо, будем считать это за твоё последнее желание.

— Не плачь, Каламита[16], не плачь. — Обратился приговорённый к сыну. — Ты будешь в надёжных руках, и никто тебя больше никогда не обидит. А наш Солхат будет иногда навещать тебя…

— Ну всё-всё, хватит, — несмотря на то, что Константинополь пытался сохранить голос ровным, в нём всё-таки промелькнула жалость к побеждённому, — у вас ещё будет время для прощаний.

А затем он посмотрел на меня.

— А ты, Солхат, согласен служить мне? Я думаю, Мангуп будет против того, чтобы ты последовал за ним завтра. Но слово за тобой.

Султан усмехнулся, давая мне некоторое время на раздумья. Но воспользоваться я им не успел.

— Он согласен. — Это был голос Феодоро, всё ещё несломленный и такой же решительный, как во время управления своей столицей, затерянной в горах.

— Чт… — Я смотрел на него в упор и уже не видел столь любимого мною лица — из моих глаз тоже побежали слёзы.

— Я сказал, что он согласен. — Не менее решительно повторил Мангуп.

— Вот и славно! Хотя мне жаль, что ваше преставление закончилось. Жаль также, что я не увижу утреннего продолжения, но меня ждут дела.

Поднявшись, он резко направился к выходу, и его шаги по белому мраморному полу отдавались в наших сердцах невообразимой пустотой и печалью, заполнявшими их до краёв.

Последний наш вечер вместе я не забуду, кажется, никогда. Большую часть отведённого ему времени Феодоро провёл с сыном, и только когда мальчик наконец-то забылся беспокойным сном, он перевёл своё внимание на меня. Столько слов любви я, наверное, не слышал и не говорил с самого детства — того времени, когда обо мне ещё так любяще заботилась мама.

На следующий день его казнили.

Мангуп… Мой Мангуп… Конечно, он поступил так, как поступил бы любой честный и преданный своим идеалам человек, но этим он причинил мне нестерпимую, буквально разрывавшую меня изнутри, боль. В том, что Ахтиар чувствовал то же самое, я был уверен целиком и полностью.

Присягнув Константинополю, я уехал обратно домой, разбираться с делами, порученными мне новой властью. Мальчика пришлось оставить, ведь Мангуп просил султана воспитать его, а я, даже если бы и хотел, не смог бы вырастить его в православной вере.