Но дело в том, что рядом с ним Харли и сама превращается в нечто большее.

Во что-то, заслуживающее право стоять если не рядом с ним, то хотя бы у ног разлечься, подобно сторожевой псине.

Так что этот город может подавиться нахрен, а мистера Джея он не получит. Не сегодня.

Она тянет и слышит, как трещат кости, как он хрипит от боли, как она сама тихонько воет, чтобы не надорваться.

Тащит и тянет наверх, поднимает над городом, балансирует с его тяжеленным телом в обнимку на узком бортике стены.

Как будто они танцуют.

— Все будет хорошо, пирожок, — клятвенно обещает она и сама верит в это.— Сейчас мы доберемся до врача и подлатаем тебя. А потом злись, сколько влезет. Я даже не стану сопротивляться, обещаю, — это все, чтобы он оставался в сознании. С нею. Продержался еще чуть-чуть ради нее.

Готэм-сити под метелью кажется сказочным. Заполненный мириадами колючих снежинок, поднимающихся себе куда-то вверх, так что на две сгорбленные фигурки, занесенные белым, цепляющиеся друг за друга, чтобы не упасть, никто и не посмотрит.

Харли тащит его практически на себе. Ноги подкашиваются, а в горле дерет от мороза, кашля и непрошенных слез.

Добирается до двери хирурга, который когда-то был ей даже хорошим знакомым, учились же вместе. И руки у него были золотые. И они еще провстречались пару месяцев — ничего особенного, свидания, поцелуйчики на последнем ряду в кино, общий плед за вечерним просмотром телика. Скучно. И совсем не так, как у нее с мистером Джеем.

И ей ничего не стоит наставить ему ствол прямо в лоб. И держать онемевшими от холода пальцами до тех пор, пока он не начнет незапланированную, домашнюю операцию по извлечению пули из легкого.

И потом, пока не закончит зашивать эту гребаную дырку, стоившую ее пирожочку дыхания.

Харли даже прости говорить не собирается, просто бьет по затылку тяжелой рукояткой, чтобы не очнулся еще долго.

Ровно столько, чтобы Джокер пришел в себя, а потом они уйдут, отыщут себе место поспокойнее.

У Джокера белое лицо. И даже не от грима, крови не хватает, наверное. И Харли бы отдала всю свою, до капли, да только группы и резус-фактор, черт бы его побрал… И глаза злые.

Такие ядовитые, что сейчас дыру в ней прожжет.

— Я сказал тебе бежать. Я. Сказал. Тебе. Бежать, — он говорит тихо, насколько позволяет тугая повязка, стянувшая ребра. Но все равно достаточно страшно, чтобы Харли замерла над миской с водой, в которой она старательно топит компресс.

— Да, — кивает она виновато. Пришел в себя, а значит теперь время отчитываний.

— Ты ослушалась моего приказа.

— Да, — снова соглашается она. — Прости, пирожок.

— Я прибью тебя, как только поправлюсь, — шепчут его губы, потрескавшиеся и в корочках после жара — ему нелегко пришлось где-то на грани между жизнью и смертью. — Придушу, чтобы больше не ослушалась.

— Как скажешь, — Харли плевать на его угрозы.

Он может сломать ее и выбросить в любой момент. Убить. Придушить. Разрезать на кусочки или содрать кожу, чтобы вывесить на манер коврика над камином, был бы у него этот камин.

Все дело в том, что он божество.

А оно должно жить вечно, неважно какой ценой. И ее жизнь — это меньшее из того, что она может предложить. Но ведь предложит, и даже не станет колебаться.

Потому что рядом с ним она тоже божество. Не такое всемогущее, не такое безумное, но зато верное. И готовое на все.

========== A dame worth trying ==========

Комментарий к A dame worth trying

Реальность затягивает, но сюда всегда здорово возвращаться)

В системе его жизнеобеспечения Харли появляется тогда, как это ни забавно, когда исчезает.

Еще вчера она залихватски ржет и гогочет над чьими-то сальными шуточками на задании, изображая из себя нахрен чокнутую психопатку. И Джокер понимает, что внезапно это его бесит, злит, выводит из себя, потому что он терпеть не может всю эту показуху с «другой» Харли, предназначенной для всех. Ему хочется схватить за волосы эту девчонку, прикидывающуюся дурочкой, как следует унизить и, может, даже выдать пару пощечин, чтобы не забывалась. Встряхнуть и выбить из нее дурь. Вернуть свою покорную марионетку, подвесить на веревочки и только тогда разрешить танцевать под ту музыку, что сам выберет.

А сегодня ее просто нет.

Без Харли их дом, временное убежище, которое давным-давно перестало быть простым укрытием, снова превращается в самую настоящую свалку.

Вещи разбросаны там, где он сам их бросил — разноцветные рубашки устилают пол и напоминают озеро акварельных красок, только пахнут они кровью и потом.

А их некому стирать. Доверить такое важное дело этим тупым головорезам, которые и стрелять-то нормально не научились, не то что стирать вещи?

— Харлиииииии! — надрывается Джокер, чувствуя этот гребаный подвох тишины. — Харлиии, где тебя черт носит?