Ему стоило труда выследить неуловимую Джури Куран. Не один месяц он пытался выяснить, где она скрывается, но он был бы не Кросс Кайен, если бы не нашел её.

Вот она куда-то идёт ночью, она одна и это хорошо, так будет проще, да и свидетелей не будет. Он затаился, поджидая, когда жертва подойдёт чуть ближе, на расстояние удара, чтобы уж точно не промазать. Скорее всего, что у него будет одна-единственная попытка, она же как-никак чистокровная, а он не понаслышке знал, что такое связаться с чистокровным вампиром. Но и она не была бы Джури Куран, если бы не заприметила его на мгновение раньше, чем он атаковал.

Это был самый постыдный его проигрыш, и он должен был бы стать его последним проигрышем, ведь по логике Джури могла и должна была бы его убить, но вот тут что-то пошло не так, по крайней мере, он очнулся в доме четы Куран, сама Джури и её муж, а по совместительству её брат Харука сидели тут же и ждали, когда он очнётся.

Наверное, тот самый день и ещё несколько последовавших за ним, когда израненный, он вынужден был прожить бок о бок с Куранами, стали для него отправной точкой в его поиске себя самого и своего пути в это жизни. Тогда он узнал и понял слишком многое, порой думая, что уж лучше бы не знал и жил себе спокойно дальше. Каково было ему самому узнать, что его мать была вампиршей? Пусть не чистокровной, но из древнего аристократического рода. Где и как она умудрилась связаться с его отцом? И как вышло так, что её имя по ошибке оказалось в списке на уничтожение? Знал ли об этом отец? А если знал, то почему ничего не сделал? Кто же тогда он сам? Несчастное дитя охотника и вампирши, обладатель крови обоих рас. Зато это многое объясняло, очень даже многое, например, его долголетие. Вампир без клыков — это уже не вампир, а пародия на вампира, думал он, да и охотник из него так себе — раз уж в нём течёт кровь его врагов.

Джури была удивительным существом, светлая и жизнерадостная, она умудрялась согревать своим теплом всех вокруг, рядом с ней начинал улыбаться вечно хмурый Харука, рядом с ней ему самому жизнь казалась уже не такой глупой затеей. Ту шаль связала она сама, незадолго до того, как её жизнь так нелепо оборвалась и подарила ему, сказав, что если вдруг её не окажется рядом, то он сможет согреться, закутавшись в эту шаль.

Вампиры… Охотники… Люди…

Почему они не могут жить в мире? Вернее, почему мы не можем жить в мире? Этот вопрос грыз и мучил его, не давая покоя ни днём, ни ночью. Он уже давно отошел от дел и вложил все свои сбережения в частную закрытую школу, всё же от детей нет стольких проблем, как от взрослых. Даже подростки и то честнее и искреннее, они ещё не так мастерски лгут, а если и приходится лгать, то они абсолютно искренне испытывают стыд, то самое чувство, которое искоренили в себе многие взрослые. Так что он надёжно укрылся от своих бывших друзей за высокими стенами, спрятался среди детей, да так, что многие годы к нему не было ни единого вопроса у гильдии.

Это потом, когда в его жизни появилась Юки, опеку над которой ему пришлось взять на себя, а чуть позже и Зеру, его давняя мечта о разрушении вечных границ между людьми и вампирами, начала обретать более чёткие очертания. Вот тогда-то и появилась его идея о создании ночного класса.

Собственно, единственная цель, которую преследовал он — научить молодых вампиров уважать людей, сблизить их, ну и, конечно, Юки и Зеру. Их тоже надо было постепенно подготовить к тому, что им предстоит жить в двух мирах. И вот тогда-то у гильдии и появились к нему вопросы, много вопросов, а вместе с ними и предложения.

Надо ли говорить, что Канаме Куран был первым, кто записался в этот класс, а остальные уже подтянулись вслед за ним. Всё же силу и могущество чистокровных, даже столь молодых чистокровных как он, нельзя было переоценить.

Кайен посильнее запахнул шаль и взял в руку чашку чая с мелиссой и чабрецом и отхлебнул. Эх, Канаме, Канаме, ту ли игру ты затеял? И стоит ли эта игра свеч?

========== Чистокровная ==========

Мияко ненавидела утро, впрочем, если подумать, и день тоже. Она вообще мало что любила. Она предпочитала тихое уединение, вечера, проведённые за чтением книг, иногда прогулки под луной в полном одиночестве, когда никто и ничего не мешает размышлять. Этакий хронический социопат с приступами острой мизантропии, в такие дни она буквально ненавидела всех и вся, того, кто сломал ей жизнь буквально с самых первых дней её появления на свет, тех, кто помог ему в этом, ну и тех, кто с этим просто смирился, то есть её родителей. Может быть, она бы и попыталась их понять, всё-таки её дядя Ридо Куран был далёк от эталона человечности и сострадания, он действительно был опасным психом, но её родители… Ведь смогли же они спасти ту, другую свою дочь. Юки. Юки Куран.

Её она тоже ненавидела, уже за то, что она заменила в их жизни её саму, тогда, как Мияко содержали практически как животное, не давая выходить за пределы одно-единственной своей комнаты, Юки наслаждалась всем тем, чего не было у неё — детством.

Кросс Кайен говорил, что она когда-нибудь полюбит Юки, что та очень добрая и сострадательная девушка, очень похожая на свою кроткую и добросердечную мать, но ей-то от этого не легче. Она знать ничего не хотела о них, о брате и сестре. Ей хватало уже того, что она смогла вырваться из этого ада, в который её поместил её дядюшка, будь он неладен. Ну как — вырвалась?

Если бы не Кайен, то так бы она там и сидела, в той ненавистной комнате, раз в месяц убивала бы очередную жертву, которую притаскивали к ней, практически без сознания, на всякий случай, чтобы не вздумала сопротивляться, теряла бы последние крохи разума и чувств.

Он единственный нашел её и помог, он же научил её всему, что она сейчас умеет, он принёс ей первые книги. И наверное, он был единственным, чьё присутствие не раздражало её, с ним было легко, он выслушивал все её жалобы, молча вздыхал, гладил по волосам, а потом начинал нести какую-нибудь откровенную ерунду, вроде того, как он однажды вдруг начал рассказывать о людской традиции встречать Новый год, хотя что его встречать? Можно подумать, что без этого он бы не наступил.

Но и этого ему было мало, на следующий день он приволок к ней в дом еловые ветки, остро пахнущие лесом и хвоей, разноцветную гирлянду, яркие, блестящие шарики и переливающуюся мишуру. А потом они вдвоём чертыхаясь и ссорясь из-за мелочей, развешивали всё это по комнате и пили чай, глядя на цветные огоньки гирлянды.

Это вообще было вполне в его вкусе — прийти, перевернуть всё с ног на уши и когда кажется, что вот уже настал край её терпению, напроситься на чашечку чая, а потом сидеть, болтая об ерунде и смеяться, глядя, как она морщится, слушая его рассказы из жизни людей.