3.

– - Ты понимаешь ли, какое дело, вот какое дело, вот мы идем, вот мы тут идем, и мы разумные люди, мы же можем не смущаться наших, там, желаний, намерений, мы от них отстранены. И это прикольно в своем роде, я прям горжусь и любуюсь собой, стендин толл. А отстранены мы потому, что желания и влечения сами по себе не так уж интересны. Интересно было бы то, во что они встроены. Что-то более общее, частью чего они могут являться. А с этим определиться куда труднее.

Так говорила высокая, умная Олеся, и это он любил в ней: и то, как она неувлеченно любовалась собой, и то, как замечательно несущественно было для нее это любование. И, наверно, то, что она ясно видела центральную проблему: нельзя было себе представить и нельзя было понять, во что все это может быть встроено, что и ради чего им делать друг с другом, или друг без друга, или каждому самому по себе.

Они ехали в его машине в какое-то неопределенное направление за город, в сторону побережья. Была поздняя осень. Над камышами горела яркая желтая заря.
– - Если бы мы придумывали эту историю, что бы нам было нужно?
– - говорил он.
– - Застревает машина в болоте. Мы идем пешком. За болотом лес. Черные елки, желтая заря, есть такие детские книжки, старые. И кажется, там, за рядом деревьев -- другой мир, что-то странное, забытое, хочется туда, как будто бы на родину, и нельзя понять, что там.

Светлая колея из укатанной ракушки сворачивала в сторону моря. Ехать по ней, плавной, неровной, было прекрасно, но дальше песок становился рыхлым. Они выехали на побережье. Вода не была уже летней. Дальше дороги не было.

4.

– - Ты говоришь: отстранены. А хорошо ли быть отстраненным? И от чего мы вынуждены отстраняться? Может быть, без этой отстраненности было бы проще и лучше.

– - Но ты же сам не готов от нее отказаться. И я не готова. Вон, "психологи советуют": найди свою Идентичность, определись, действуй, отвага, слабоумие, крепкое личное щастье -- все к лучшему на локальном участке жизни.

– - Нет, ну можно же все понимать, рефлексировать свои действия, это ведь не то же самое, что ты называешь "отстраняться". Рефлексировать и действовать.

– - Да, но как действовать? Как именно?

– - Черт! Черт, ну как все нормальные люди.

– - Ну а разве мы как-то по-другому? Мы лишь остерегаемся идти туда, откуда не знаем выхода. Или нормального пути дальше.
– - Она помолчала.
– - ну какой смысл, какой интерес об этом забывать, ограничиваться локальным участком, какой смысл вообще забывать о чем-то? Считается, что секс это общение. Ну а куда ведет общение? Да, мы проникнем тайн друг друга... А почему они тайны? Ну да, да. Давай проникнем. Давай проникнем? А понимаешь, куда? В нашу самую раннюю молодость, и раньше, много раньше. А понимаешь, зачем?

5.

Начиналась зима, но снега все не было. Теперь они жили преимущественно вместе в его комнатах. В этом не было чуда. Познание друг друга касается множества неважных и служебных моментов, проблем, досадных уязвимостей. Им хватало ума не ожидать от этого познания чудес. На первых порах довольно было отдельных радостей: ему -- ее голых по плечи рук в проеме входной двери, на пересечении пасмурной синевы и душного света лампочки, домашней одежды, в которой она выходила во двор и входила, омытая серым ветром, в тепло. Того, как чужой, молодой жизнью наполнился дом, как чужая, молодая, сильная жизнь прикасается изнутри к его стенам. Чуждость давала чувство новизны, радовала, волновала.

Снега же не было. Они иногда читали вслух книги. Текст, сухой текст, читаемый сухим голосом, давал комнате новую перспективу, давал общую сказку, они любили это. "Снегом уже вторую неделю полны тучи через край, мраком чреват воздух. Когда же он, чародей, обведший все колдовскими кругами..." -- читал он, и, странно, книга о детстве, о снеге, о восприятии ребенка звучала как утешение, как будто бы она была о том, чего нет у них и по чему они тоскуют.

– - Будем детьми, -- говорили они, -- благо, мы можем это себе позволить. Разделим это новое детство друг с другом, поскольку ведь больше никому мы не нужны в этом...
– - тут свет проектора попал ей в глаза, она остановилась, откашлялась и выговорила: -- в этом... в этом ка-че-стве.

Но детство у них было разное, не все бывало им взаимно понятно. Например, она никогда не видела пустоту его комнат, у нее не бывало ощущения, что за комнатой -- еще пустые комнаты, огромный холодный пустой дом, с какими-то переходами, котельными, полуподвалами, целое пустое учреждение, и неуютно жить в маленьком обжитом его участке. Слова "будем детьми" странно гибельно звучали вблизи чуждых, гулких пустот.

6.

Он представил себе, или, наверно, ему снилось: они открыли загороженную шкафом дверь и пошли на пустовавшую "хозяйскую половину", но это уже не хозяйская половина, а что-то гораздо большее. Какой-то ангар, в нем рельсы, какая-то холодная копоть, печь. И почему-то они ищут жилье, ищут себе новый угол, который бы им обжить. В верхних этажах контора. Деревянные полы. Галерея кабинетов, комнаток, и угловая, хорошая, светлая с двумя окнами на разные стороны, а за ними сирень. И в ней огромная кровать, и тепло, и как-то по-старинному, по-городскому сентиментально, как в конце сентиментальной книжки, несколько безнадежно сентиментально, и светлый, городской, сиреневый вечер а окнами. Но коридор, который ведет в это крыло, очень узкий. На пути обратно он еще уже, надо пролезать под какими-то перекрытиями, это становится даже страшно, и он понимает: каждый раз так ходить домой будет невозможно.

Она же читает вслух: "Мортира стала поперек комнаты, вся комната стала мортирная".

В конце ноября они собрались устроить небольшой поход через лес по пути в дачный поселок, в гости к знакомым. В поселок вела дорога, но они решили идти по лесу, разведать путь через болотистую низину, овраги и холмы на противоположной ее стороне. Может быть, они решили добраться до того леса, за черной кромкой которого, они оба помнили, так странно горела желтая осенняя заря. До темноты они намеревались пересечь заболоченный ручей и подняться на возвышенность на его противоположном, крутом берегу. Оттуда до дачного поселка оставалось лишь несколько километров.