Шрифт:
– Ты глаза-то не закрывай, смотри, куда бьешь.
Карпыч вернул полено на колоду. Лемир примерился, размахнулся... На этот раз он попал, но кусок дерева уцелел, а инструмент намертво засел в нем. Все попытки высвободить его оказались безуспешными.
– Дай я!
Партизан взял топор вместе с поленом, перевернул и ударил обухом по колоде, наполовину расколотое полено слетело с топора. Карпыч вернул его на место.
– Сильнее бей!
Слов наставника Лемир не понимал, но об общем смысле догадывался. В третью попытку он вложил все, что мог. На этот раз удар оказался удачным. Карпыч помог выдернуть топор из колоды.
– Вот как-то так.
И оставил Лемира наедине с кучей дерева и топором. В этот раз Лемир схитрил - взял кусок дерева потоньше. Со второго удара ему удалось добиться приемлемого результата. С третьим куском дерева пришлось провозиться значительно дольше. Но главная беда была в том, что обязанностей поддерживать температурный режим с него тоже никто не снимал. Все, полученные ценой величайших усилий результаты, тут же отправлялись в прожорливую печь, где превращались в пепел.
В очередной раз, закрыв дверцу топки, Лемир понял, что у него нет больше сил вернуться обратно и вновь взять топор в руки. Но тут судьба сжалилась над ним.
– Что, Лешка, устал? Ну, сядь, отдохни пока, я тебе ложку как раз дорежу, а там и каша поспеет.
Штурман шестым чувством понял, что ему предлагают, с огромным облегчением опустился на чурбак и вытянул гудящие ноги.
– Держи.
Лемиру показалось, что он только-только присел, а бородатый абориген уже протягивал ему вырезанную из дерева ложку, очень похожую на ту, что ему подарил Ленька, только сделанную куда более аккуратно. Штурман поблагодарил его по санжарски, но Карпыч только рукой махнул.
– Да бери, чего уж там.
Получив свою порцию бурой массы, именуемой "каша", санжарец ощутил зверский голод. И только высокая температура пищи не позволила проглотить ее всю сразу. Есть пришлось медленно, каждый раз дуть на ложку, прежде чем отправить кашу в рот. Тем временем, Карпыч накормил остальных партизан остававшихся в лагере, потом сам присел рядом с Лемиром со своим котелком.
– Ты вот что, ты на сегодня свободен. Завтра приходи.
Встретив непонимающий взгляд штурмана, партизан указал на вход в землянку.
– Иди, иди. Завтра.
"Иди". Значение этого слова санжарец уже знал. Забрав подаренную ложку, свою первую личную вещь на этой планете, Лемир отправился к себе в землянку, где с огромным облегчением завалился на нары. Все мышцы ныли, показывая, что к примитивному существованию на этой планете привыкать придется долго и трудно. Готовивший пищу абориген сегодня пожалел его, поскольку сейчас в местной иерархической лестнице он стоит где-то рядом с детьми и инвалидами, но для того, чтобы подняться хотя бы на одну ступеньку ему придется основательно потрудиться.
Вместе с тем, день прошел не так уж и плохо, штурман успел узнать значение четырех новых слов туземного языка. Когда что-то давали Лемиру, говорили "держи". Когда хотели, чтобы что-то отдал он, говорили "дай". Когда его куда-то посылали, то это сопровождалось словами "иди-иди". А инструмент, которым он готовил топливные элементы, назывался "топор".
Едва только Лемир расслабился, как примчался Ленька. Что-то радостно сообщив санжарцу, начал собирать свои вещи. Если бы штурман успел изучить местный язык чуть получше, то он бы узнал, что его друга включили в группу Егора Брониславовича, которая на следующий день должна отправиться на поиски пропавших партизан.
Здесь идет война. Лемир сделал этот вывод, наблюдая, как аборигену по имени Микола перевязывали рану в плече. Самым ранним утром штурмана разбудил поднявшийся в лагере шум. Выбравшись из землянки, он увидел группу аборигенов, обступивших сидевшего на одного из обитателей лагеря, которого называли Микола. Подойдя ближе, Лемир увидел, что тот ранен, с его плеча как раз снимали окровавленную тряпку. Под ней открылась круглая рана, сделанная неизвестным оружием. То, что это именно оружие, а не клыки какого-то зверя, санжарец понял сразу, хотя сам чуть не потерял сознание при столь жутком виде раны. На Санжаре с его высочайшими стандартами безопасности и развитой медициной такие зрелища были просто исключены.
– Навылет прошла, - констатировал Егор Брониславович, - не помрет, раз сюда добрался, только крови много потерял. Комиссар, давай первач.
Самогон хранился у комиссара, как у самого идейно выдержанного, и употреблялся только в медицинских целях или строго по полкружки по большим праздникам. Лемир с интересом наблюдал, как рану промыли какой-то мутной вонючей жидкостью, заткнули с обеих сторон белыми комками и начали заматывать белой полосой. И никаких регенераторов, пластырей, антибиотиков, ставших непременными атрибутами санжарской медицины.