Шрифт:
– Господа, выносим приговор!
Все шестеро высказались за расстрел.
24
Приговорённый, всхлипывая, приник всем телом к земле, захватывал её ртом, пускал слюну, из носа текло. Солдаты, теснившиеся вокруг, с гадливостью отступили; двор был по-прежнему полон, много солдат стояло за забором. Солнце пекло горячей огня, лица тех, кто смотрел на плачущего на земле мужчину, блестели от пота. Кто-то не сдержал чувства:
– Вот дрянь!
Другой сплюнул. Писарь Сосновин за судейским столом качнул головой:
– Изображает припадок!
Штабс-капитан велел внести в протокол, что перстень взят в казну отряда, затем, стоя у стола и глядя в скопище солдат, позвал:
– Столяров!
К столу подошёл военный бывалого вида, из унтер-офицеров: насупленный, мрачноватый.
– Отберите людей, Столяров, и подготовьте исполнение приговора. Исполнить надо на площади, - сказал ему штабс-капитан.
Когда Столяров и несколько солдат остановились возле лежащего ничком, тот оторвал от земли лицо в соплях с налипшей на него грязью, всхлипнул, и из горла вырвался поистине страшный крик крупного убиваемого животного. Мужчина перевёл дух, упёрся ладонями в землю, втянул в себя воздух и, исторгая из ноздрей сопли, изо рта слюну, прохрипел:
– Не вста-а-ну!
Столяров и солдаты завернули ему руки за спину, связали. Один из солдат предложил:
– Ещё верёвку привязать и потащить волоком.
– Нет, так нельзя. Везите на подводе, - раздался голос стоящего за судейским столом Тавлеева.
Подле него оказался ординарец Михаил, зашептал что-то. Штабс-капитан помолчал и кивнул. Унтер-офицер, солдаты топтались вокруг лежащего красного, на их лицах было отвращение.
– Коснуться его штыком, и пошёл бы как положено, - рассудительно произнёс Столяров.
Подбежал брат Михаила быстрый невысокий Пётр с возгласом:
– Да отойдите вы! Имейте сострадание - человек же, как-никак!
– он присел на корточки около лежащего, ослабил узел верёвки, которой были связаны его руки, сказал что-то, чего другие не услышали.
И когда Пётр вскочил на ноги, поднялся и приговорённый. Он стоял в замызганной нательной рубахе, набычившись, держа за спиной руки, на которых верёвка едва держалась, его лицо до самых глаз покрывала отвратительная грязная жижа.
– Иди, не теряйся...
– сказал ему с ноткой некоего скрытого значения Пётр, другим тоном обратился к Столярову и солдатам-конвоирам:
– Не напирайте на человека!
Унтер-офицер и его люди переглянулись. Красный сделал шаг-другой, от него сторонились. Впереди шёл рослый солдат с трёхлинейкой за спиной, чуть позади и сбоку от мужчины в нательной рубахе лёгкой походкой следовал Пётр, отдавший свою винтовку брату Михаилу, который держался за ним, немного приотстав. Справа и слева от осуждённого, на некотором расстоянии, шагали Столяров и конвоир, придерживая на плече ремни винтовок.
Процессия двинулась по пыльной улице. Следом на конях ехали штабс-капитан Тавлеев, поручик Кулясов, курящий папиросу, и подпоручик Белокозов. От конников не отставали Маркел и Илья.
Вдоль улицы с обеих сторон плотными шеренгами пошли солдаты, меж них затесались местные мужики. Множество мужиков, баб, детей, ветхих стариков и старух смотрело из-за изгородей. Послышался женский голос:
– Как избили - стра-ах!
Мужской голос отозвался из ближнего двора:
– Лицо измолотили!
Поручик Кулясов, ехавший рядом со штабс-капитаном, вынул изо рта папиросу, пробасил с гримасой досады:
– И ведь не докажешь, что его пальцем не тронули!
Людской поток вытек на площадь перед церковью, рядом с которой высились старые тополя, за ними начиналось кладбище. По площади понеслись мальчишки, ближе к церкви томились жадным любопытством группы селян, передавалось голосами, полными плотского трепета: "Ведут!", "Ведут!"
Людей перед процессией будто смело; рослый солдат впереди мужчины с опутанными верёвкой руками за спиной направлялся к тополям, вплотную за правым плечом осуждённого шёл Пётр Никишов. Не доходя до среднего тополя, солдат посторонился, и тут приговорённый сбросил верёвку с рук, рванулся вперёд - мгновенно Пётр подсёк ногой его ногу, поймал падающего за руку, заломил её ему за спину. Подскочили Столяров и конвоир, красного подхватили - трое, сламывая бешеное сопротивление, притиснули его спиной к тополю, Михаил Никишов бросил брату моток верёвки. Приговорённого туго примотали к толстому дереву, он, искажая лицо, облепленное отвратительной грязью, оголтело орал Петру:
– Га-а-д! га-а-ад!!!
Пётр, невысокий, ладный, смеясь смелыми глазами, объяснял солдатам:
– Я ему во дворе руки почти развязал и сказал: помогу убежать! Ты только, мол, дойди до кладбища - я устрою переполох, и убежишь!
– И поверил!
– непонимающе сказал конвоир.
– Ха! При его трусости он за любую соломинку схватится. Мы с братом рассчитали: куда ему деться, если не верить? подводу ждать и конца? А так - при надежде - пришёл как миленький.
Осуждённый, который, как ни тужился, мог двигать лишь головой, издавал истошные