– Допустим, ты решил поиграть в родственника, побыть милым и помочь мне. Я только не пойму. А какая разница? Какая в этом выгода лично тебе?

Ухмыльнулся. Да, именно ухмыльнулся. Как-то зло и цинично.

– Ты совершенно не считаешь меня милым и правильно делаешь. Тебя совершенно не подводит твоя великолепная интуиция, малыш. Я именно такой, каким ты меня чувствуешь.

Чувствую? А ведь я, и правда, его чувствую. Каким? До боли красивым, наглым, сексуальным зверем. Опасным зверем. И я по-прежнему старалась лишний раз не смотреть в его мрачно-синие глаза, настолько насыщенные, что, казалось, нет такого цвета в природе. И в то же время на нем отпечаток цинизма, порока и разврата, в которые тянет и в то же время становится страшно, что может утопить с камнем на шее.

– Знаешь, Даша. Я действительно мало кому помогаю в этой жизни. Таких людей можно пересчитать на пальцах. И это именно тот случай, когда я действительно хочу помочь… Скорее, не тебе, а себе.

Резко повернулся ко мне, и я увидела собственное отражение в его зрачках. Себя с растерянным взглядом и нервно сжатыми «замочком» пальцами обеих рук. Какая же мрачная у него красота и энергия, подавляющая волю, завораживающая и пугающая своей глубиной бездна порока.

И я внезапно спросила, сама не веря в то, что это возможно:

– Ты хочешь сказать, что я дорога тебе, потому что мы дружили?

В этот момент он захохотал, я даже вздрогнула от неожиданности. Его смех звучал оскорбительно, потому что он смеялся надо мной. Смеялся заливисто, запрокинув голову, и мне захотелось его ударить.

– О неееет, – перестал смеяться очень резко и пристально посмотрел мне в глаза, словно гипнотизируя и заставляя отодвинуться назад к окну, – мы никогда с тобой не дружили.

Каждое его слово имело проклятый тройной подтекст, я не могла понять, что он имеет в виду. Мне с ним рядом неуютно и очень страшно, и в тот же момент как-то притягательно и по-темному завораживающе хорошо. Потому что такие мужчины, как Макс, никогда бы не обратили внимание на такую, как я. Я и не смела бы мечтать приблизиться… а он… он заставлял меня чувствовать это глубокое томление, и никто и никогда на меня вот так не смотрел из мужчин.

Мне ужасно хотелось сказать, что я передумала, и пусть везет меня домой. Но я боялась, что тогда мне никто не захочет помочь.

– Хорошо. Не имеет значения, кем мы были в прошлом. Сейчас ты хочешь помочь, и, знаешь, я думаю, я приму твою помощь. Но у меня есть одна просьба. Личная. Очень важная для меня.

Его аккуратная широкая бровь взлетела вверх:

– И какая же?

– Прекрати называть меня малышом и разговаривать со мной, как с больным ребенком.

– Это уже две просьбы, а не одна. Так что из этого тебе не нравится больше?

– Не говори мне «малыш»

Его улыбка, от которой у меня дрожало все внутри, исчезла, и лицо стало каменным. Словно я не попросила его, а взяла и ударила. Чертов псих. Я всего лишь попросила не называть меня так фамильярно. Хотя мне нравилась его мрачность намного больше, чем когда он надо мной насмехался.

– Просьба отклоняется, ма-лыыы-шш!

Мерзавец! Я задохнулась, а он снова расхохотался и сделал музыку громче.

– Ну и черт с тобой, называй, как хочешь.

– Зачем мне черт, когда я сам дьявол?

– Да, наверное, ты прав.

– Я всегда прав.

Перекрикивая музыку и открывая окно на ходу. В его машине было уютно. Мне нравился запах сигарет и его парфюма, нравился цвет сидений и деревянный домовенок на витой веревке с моей стороны. Я тронула его, и он покачнулся – забавный. Я бы повесила такого и в своей машине. Мама говорила мне, что домовые – хранители очага. И мне вдруг показалось, что я уже не один раз сидела в этой машине, слушала вот эту самую музыку и трогала этого домового. Так странно. Максим отрицал, что мы дружили. Это, кстати, вполне себе похоже на правду. Я могла его ненавидеть. Наверное. Странно только одно – почему лишь он хочет, чтоб я все вспомнила? Может, я знаю какую-то важную для него тайну? Украдкой бросила на него взгляд. Макс как раз прикурил сигарету, и я только сейчас заметила на правой руке обручальное кольцо. Хм. Он женат? Так странно, никто мне ничего о нем не рассказывал, ни Фаина, ни Карина, ни Андрей. О нем словно избегали говорить, как о паршивой овце в стаде. Может, он и есть паршивая овца. Я бы не удивилась. Точнее, опасный волчара. И какой может быть его жена? Почему-то мысль о том, что у него есть женщина, вызвала дискомфорт и раздражение.

– Так куда мы едем, Максим?

Он не ответил, резко склонился ко мне, и снова почувствовала этот запах, головокружительный, сводящий с ума, я не удержалась и сделала глубокий вдох. Макс пристегнул меня ремнем безопасности и откинулся обратно на сиденье, вдавил педаль газа сильнее, и машина рванула вперед.

Черт, он действительно чокнутый псих и машину водит, как самый реальный маньяк-самоубийца. Я невольно схватилась за поручень и вжалась спиной в сиденье.

– А раньше ты любила скорость, – крикнул он и высунул руку в окно со своей стороны, словно пытаясь поймать воздух. И мне вдруг подумалось, что такой, как он, и правда, может это сделать. Сжать его в кулаке и держать столько, сколько ему вздумается. А ведь он не врет – мне действительно, оказывается, нравится скорость.

– Ощущение свободы и адреналин.

Он открыл окно с моей стороны, и я также высунула кисть, хватая воздушный поток.

– Далеко не высовывай, – скорее, на автомате и взял губами сигарету из пачки.

Да, мне безумно нравилась скорость и музыка… Вот эта музыка.

Давай навсегда…

Хочешь попробовать это время в кредит.

Давай один раз навсегда.

Ведь, знаешь, время быстро пролетит.

Условные рефлексы, нам в метре с тобой не тесно.