Ветер с моря взвыл, и Нора вернулась в машину. В доме наверняка холодно. Следовало захватить пальто потеплее. Она понимала, что, мечтая об обществе чутких подруг, дрожа от холода в машине, она просто оттягивает момент, когда придется открыть дверь и войти в пустой дом.

Вконец обезумевший ветер налетел с такой силой, что показалось, будто вот-вот поднимет машину в воздух. На ум пришло то, о чем она не позволяла себе думать прежде, но о чем знала уже несколько дней. Нора дала себе зарок. Больше она сюда не приедет. Она тут в последний раз. Сейчас войдет в дом, побродит по комнатам. Соберет личные вещи, которые не стоит оставлять, потом запрет дверь, поедет обратно в город и впредь никогда не свернет у гандбольной площадки на шоссе между Блэкуотером и Балликоннигаром.

Ее удивляла собственная решимость, легкость, с какой она поворачивалась спиной к тому, что любила, с какой бросала этот дом у взбирающейся к скале тропе, – пусть теперь его познают другие, пусть другие приедут летом и наполнят его иными звуками. Глядя на фиолетовое небо над морем, она вздохнула. Наконец-то она дала себе прочувствовать, сколь многого лишилась, сколь многого ей будет не хватать. Она вышла из машины и выпрямилась, противясь ветру.

Входная дверь вела в крохотную прихожую. С обеих сторон находилось по две комнаты: слева – спальни с двухъярусными кроватями, справа – гостиная с кухонькой и ванной позади, а рядом – их комната, уютная и мирная, в сторонке от детей.

Они приезжали в начале июня, на субботу и воскресенье, даже в ненастную погоду. Привозили щетки, швабры, моющие средства и тряпки для протирки окон. Вносили в дом хорошо проветренные матрацы. То бывал поворотный момент, отметка в календаре, знаменовавшая начало лета, даже если оно выдавалось туманным и хмурым. Дети в те годы, что ей так хотелось вернуть, выплескивали возбуждение, галдели, подражая американской семейке из “Шоу Донны Рид” [5] . С деланым американским акцентом они поучали друг друга, но вскоре уставали, им делалось скучно, и она разрешала им идти играть, отпускала на море или в деревню. И тогда начиналась настоящая работа. Дети больше не путались под ногами, и Морис принимался красить, приводить в порядок бетонный пол, закрывать линолеумом дыры, а Нора переклеивала обои там, где завелась плесень или проступило слишком уж много пятен, – все это требовало сосредоточенности и внимания. Ей нравилось выверять длину обойных кусков до мельчайшей доли дюйма, доводить клейстер до нужной густоты и нарезать полосы новых ярких обоев с цветочным узором.

Фиона ненавидела пауков. Нора вдруг об этом вспомнила. А уборка в первую очередь означала изгнание пауков, жуков и прочих ползающих тварей. Мальчики обожали, когда Фиона визжала, да Фионе и самой это нравилось, особенно если отец бросался на ее защиту. “Где они?” – гремел он, изображая великана из сказки о Джеке и бобовом стебле, а Фиона кидалась к нему и обхватывала руками.

Все это теперь в прошлом, потеряно безвозвратно, подумала Нора, входя в гостиную. Сейчас царивший в комнате холод и ее теснота вызвали чувство странного удовлетворения. Оцинкованная крыша протекла, что было ясно по свежему пятну на потолке. По стеклу хлестнул дождь, гонимый порывом ветра, и дом застонал. Окна скоро придется чинить, а дерево начало гнить. И кто знает, через сколько времени решат срыть соседнюю скалу, а дом снести по приказу совета графства? Пусть теперь это волнует других. Пусть другие латают прорехи и обрабатывают стены от сырости. Пусть другие чинят проводку и красят этот дом или бросают его на произвол стихии, когда пробьет час.

Она продаст его Джеку Лейси. Никто из местных не купит, им-то известно, что глупо вкладываться в такую недвижимость, когда есть дома в Бентли, Карракло и Моррискасле. Никто из Дублина тоже не польстится, увидев, в каком он состоянии. Она оглядела комнату и поежилась.

Обойдя спальни, она поняла, что для живущего в Бирмингеме Джека Лейси этот дом – дурман, воспоминание о палящем солнце воскресных дней, о мальчишках и девчонках на велосипедах и о манящих возможностях. Но тут же представила, как он приедет сюда через год или два, когда вернется на пару недель в Ирландию, и обнаружит наполовину обрушившийся потолок, вездесущую паутину, отставшие обои, разбитые стекла. Электричество отключат, а летний день будет дождлив и сумрачен.

Она проверила выдвижные ящики, но не нашла ничего нужного. Только пожелтевшие газеты и обрывки бечевки. Даже посуда и кухонная утварь не заслуживали, чтобы их забрали домой. В спальне она нашла в комоде несколько фотографий и книг, которые решила взять с собой. Больше ничего. Мебель не стоила ломаного гроша, абажуры успели выцвести и обветшать. Она вспомнила, как всего несколько лет назад покупала их в уэксфордском “Вулвортсе”. В этом доме все прогнило и поблекло.

Дождь превратился в ливень. Она сняла со стены спальни зеркало, отметив, насколько чист обнажившийся участок по сравнению с остальными выцветшими и грязными обоями.

Услышав стук, Нора поначалу решила, что это ветер бьет чем-то в окно или дверь. Но когда стук повторился и с улицы донесся голос, она поняла, что кто-то пришел. А она-то думала, что никто не заметил ее появления, что машину не видно. Первым побуждением было спрятаться, но она знала, что уже обнаружена.

Нора повернула щеколду, и ветер толкнул входную дверь внутрь. Снаружи маячила фигура в большой, не по размеру, куртке, капюшон наполовину скрывал лицо.

– Нора, я услыхала машину. У вас все в порядке?

Рука откинула капюшон, и Нора узнала миссис Дарси, которую не видела с похорон. Миссис Дарси прошла за ней в прихожую, и Нора заперла дверь.

– Почему вы не позвонили? – спросила гостья.

– Я здесь всего несколько минут.

– Пошли в машину, поедем к нам. Тут нельзя находиться.

Нора привычно отметила менторский тон, как будто она была ребенком, неспособным принимать правильные решения. С похорон она пыталась либо игнорировать его, либо терпеть. Твердила себе, что это лишь просто забота о ней.