— Опять эта правда!.. Может, скажешь, высшая правда! — с иронией спросил Шишмарев.

— Конечно, высшая, потому что выше уж ничего нет! — серьезно ответил Ланде.

Шишмарев не пожал, а рванул плечами.

— Высшая правда — одна, та, которую дает разум, мысль! — крикнул он. У нас нет ничего, кроме добытого мыслью понимания!

Ланде всплеснул руками.

— Что ты говоришь! Какое убожество, какая бедность жизни была бы, если это так!

Шишмарев вскочил и размахнул руками, отчего чуть не до ушей поднялись его узкие плечи.

— Как, убожество? По-моему, убожество это тешить себя сказками, заранее ставить пределы своей мысли!

— Она сама знает свои пределы… тихо возразил Ланде.

— Никаких пределов она не знает! — резко кричал Шишмарев. — Горизонты мысли беспредельны! Из того, что сейчас мы не знаем всего, вовсе не значит, что мы так никогда и не узнаем. Мысль так же беспредельна, как весь мир! как возможность!.. Как расширяется теория возможности, так расширяется и мысль… бесконечно!

— В пустоту? — мучительно спросил Ланде, широко открыв глаза.

— Да, в пустоту! — горячо и резко, еще резче, чем прежде, ответил Шишмарев.

— Но ведь это ужас!

— Ну и пусть ужас… Я сам знаю, что куда легче убаюкивать себя золотой мечтой о единой всеобъединяющей душе мира и тому подобное! Но, что касается меня, я предпочту пустоту той правде, которая только потому и правда, что с ней легко и приятно жить. Ххм!.. — Он замолчал и весь дергался от возбуждения, глубоко засунув красные кисти рук в карманы тужурки и перебирая там пальцами быстро и беспокойно.

— Я не стану с тобой спорить, — просто сказал Ланде, — и потому, что ты умнее меня, и потому, что об этом не надо спорить; но только именно потому, что я чувствую всю бесконечную громадность внутренней силы человеческой, человеческой мысли, я не могу поверить, чтобы она исходила из абсолютной пустоты и уходила в нее же, как бессмысленный болотный огонь, возникший из грязи!.. Слишком светло она горит, слишком сильно разгорается, охватывает весь мир, освещает, согревает!.. Нет, я чувствую правду… Я все-таки поеду к Семенову, Леня!

— Это дело другое… — сдержанно ответил Шишмарев. — Если хочешь, если тебе жаль его, так поезжай… Дело твое!

Он сел за стол и стал помешивать ложечкой, тихо звеня в полупустом стакане. Плечи его все еще вздрагивали от возбуждения.

— Я поеду, только денег у меня нет.

— Ну, и у меня, брат, нет! — извиняющимся тоном ответил Шишмарев, виновато разводя руками.

Ланде хрустнул пальцами.

— Ах, Господи… что же мне делать?

Шишмарев опять развел руками.

— Подожди! Может, как-нибудь устроится…

— Нет, — махнул рукой Ланде, — здесь не время ждать… Пойду…

Шишмарев быстро поднял голову, смешливое удивление расширило его рот.

— Пойдешь? То есть как пойдешь? пешком?

— Пешком, конечно… Где-нибудь подвезут… — просто ответил Ланде.

Шишмарев пристально, расширив рот, смотрел на него, потом вдруг сделался серьезен.

— Слушай, Ланде… есть же границы всяким чудачествам! — пожав плечами, вразумительно сказал он.

— Это не чудачество. Мне не на что ехать, я и пойду. Ходят же богомолки за тысячи верст…

— Богомолки… — спутался на мгновение Шишмарев. — Так то, во-первых, богомолки, а во-вторых, не осенью… Ты не дойдешь просто!

— Может быть, и дойду.

Раздражение опять начало овладевать Шишмаревым.

— Богомолки ходят ради веры… которая у них одна в…

— И я иду ради своей веры, — улыбнулся Ланде.

— Да… Ну… Но ведь должен же ты сообразоваться хоть с обстоятельствами!

— Это так легко определять жизнь свою по обстоятельствам! — с нежной укоризной сказал Ланде, улыбаясь светлыми глазами. — Так можно совсем перестать верить себе и начать во всем уже верить обстоятельствам… Нет, пусть уж так: чувствую я, что надо идти, ну, и пойду… Как-нибудь…

— Да пойми ты, наконец, что прежде всего ты этим фактически ничего не изменишь!

— Мы этого не знаем! — строго ответил Ланде. — Это только кажется так…

Шишмарев бессильно помолчал.

— Это глупо, — ты не дойдешь, ничего не поправишь!.. Это глупо и невозможно.

— Нет уж, — вздохнул Ланде, задумчиво глядя на него, — я знаю, что тебе кажется это глупым, невозможным, нелепым, но… только я все-таки пойду… Не удерживай меня, голубчик, не надо этого!

Шишмарев со странным чувством пожал плечами.