Последнее я, пожалуй, напишу помадой на лбу.

Вильде влюблена в Вильяма с самого начала. То, что она вдруг захотела ему отомстить — это можно списать на «была дурой в состоянии аффекта и жуткой депрессии». Её мозг в тот момент был отключен. Девушка понимала, что нельзя настолько унижаться перед парнем, беспричинно отсылая фото голой груди. Она и сейчас это понимает. Только вслух признать не может. Мне, правда, было очень жаль эту дурочку. Она натворила глупостей, из-за чего вся школа увидела пикантные подробности её тела. Но почему она решила сделать крайней именно меня? Ведь незадолго до этого происшествия, я застукала Вильде и Вильяма в туалете. Девушка не показалась мне смущённой или испуганной. Позже она начала писать на Фейсбуке мерзости про меня, мол, я люблю подсматривать за их… совокуплением.

Фу. Просто фу.

Нельзя грубить людям. Нельзя лезть не в своё дело. Клевета — грех.

Может, позор Вильде — искупление вины за то, что она насмехалась надо мной в интернете, и даже ни разу не извинилась? Поверить не могу, ради Вильде я решила, что украсть телефон у Вильяма — лучший вариант?

Неудивительно, что теперь Вильям с грохотом закрывает дверь прямо перед моим носом.

Исходящий в телефоне. Отец. Это отец!

— Папа! — чуть ли не со слезами я чисто на автомате повышаю свой голос от счастья и облегчения.

— Нура, девочка моя, — голос отца доносится до моих ушей тёплыми и родными нотками.

— Я так рада, что ты позвонил. Нам нужно встретиться. Когда ты…

— Я уехал, Нура. Далеко и, скорее всего, навсегда, — грустно говорит папа.

Быстрым движением руки я отодвигаю телефон от уха и нажимаю на «завершить разговор».

Сука! СУКА!

Хочется кричать о своей беспомощности. Отец не приедет. Мать ебёт какого-то испанца. Вильям меня ненавидит. Вильде циничная и подлая шлюха, которая наверняка продолжает клеветать на меня за спиной. Ева уехала со своей матерью, даже не вспомнив обо мне. Ненавижу. Ненавижу их всех.

— Чтоб вы сдохли! — ору я, замечая, что парочка прохожих с ужасом оглядывается мне в след. — Чего смотрите? Вас я тоже ненавижу! Пошли на хуй!

Ноги несут меня на поляну около школы. Через десять минут упрямо сдерживаемой истерики по пути, я добираюсь до слегка пожелтевшей травы, и падаю лицом прямо себе на сумку, которая ещё секунду назад резким швырком летела вниз. Кажется, я лежу здесь уже достаточно давно. Люди проходят мимо, но не замечают меня. Не замечают человека, который сейчас готов буквально сброситься с обрыва. Человека, который вдруг стал безразличен ко всему. Я слышу, как где-то вдалеке кто-то смеётся. Кто-то слушает музыку. Кто-то разговаривает. Они просто живут, ни о чём не думая. А я вот, кажется, уже мертва. Ничего не чувствовать - это очень странно. И очень страшно. Вдруг я такой и останусь?

Понятия не имею, что я буду делать дальше. Как мне поступить? Отца уже не вернуть, что бы я ему не сказала тогда по телефону, этого не изменить. Куча пропущенных звонков от папы тоже ничего не изменит. Слова — это сила. Но какой в этом смысл, когда отец уехал от своей дочери, променяв семью на другую? Я очень его любила, но сейчас ничего не чувствую к этому мужчине. Даже как-то странно. А мать… лгунья. Со слезами на глазах она клялась, что очень хочет вернуть отца. И что она делает? Правильно, ебёт испанца. Интересно, и как же это поможет вернуть папу в семью?

Может, поэтому он и бросил маму. Может, она ему изменила. Она ведь явно чего-то недоговаривает. Кажется, я многого не знаю.

А Вильям…

Пошёл на хуй, Вильям. Ты столько дерьма наделал в жизни, но тебя, уверена, прощают. Ты избил своего лучшего друга ради какой-то шлюхи. И тебя простят за это.

Боже, я защищаю Шистада? Поверить не могу.

Кто-то подходит ко мне сзади и садится рядом. Закуривает сигарету. Я слышу, как этот «инкогнито» вдыхает дым и выдыхает его со словами:

— Нура, смотрю, у тебя тоже проблемы, да?

С интересом я разворачиваюсь к этому человеку.

— Исак, что ты здесь делаешь?

— Неважно. Почему ты лежишь здесь?

— Неважно, — отмахиваюсь я. — Почему «тоже»? Что случилось?

— Какая разница, если слова ничего не решают, — грустно вздыхает парень. — Я сотню раз пытался доказать, что не я подпалил урну в туалете. Но директор уверен, что, раз от меня воняло травкой в тот день, значит, я как-то к этому причастен. Какой смысл вообще открывать свой рот, если тебя тут же заткнут своим «я уверен в том, что это ты!».

— А доказательства? — возмущаюсь я. — Это ведь не ты. В тот день, когда нас всех выгнали на улицу… ты был с нами. Ты не мог подпалить урну, ведь в этот момент ты был в классе. Я — твой свидетель.

— Нура, забей. Наш директор полный еблан. Когда Криса выпишут из больницы, думаю, он сам всё расскажет. Кому и что продал. Или нет, - парень пожимает плечами.

— Но ты ведь тоже попадёшь, — говорю я.

— Я уже попал, Нура. Ладно, это неважно. Отделаюсь парой предупреждений. Раньше то я ни разу не попадался. Это первый раз. Максимум меня отстранят на какое-то время. Думаю, исключение — это слишком. Всё будет хорошо.