— Нам нужно знать, как у вас дела, — говорит она, словно прочитав мои мысли, и втыкает иглу в Эшли.

Уилл бледнеет и жмурится. Рядом сидит Луис, держит его за руку. Никак не могу вспомнить, есть ли у них братья или сестры, но здесь и сейчас они точно братья.

— Дел у нас маловато будет, — говорю я, надеясь хоть чуть-чуть разрядить обстановку. Не хочу, чтобы Уиллу было страшно. И сам бояться не хочу. — А нам поставят зачет, если наши гены окажутся дерьмовее, чем у других? — Я улыбаюсь, когда медсестра подходит ко мне. Широко улыбаюсь, до ушей, но она даже не смотрит. — Или дадут медальку на грудь? Ну хоть «пятерку» по дефективности нарисуют? — Подмигиваю Луису и Уиллу.

Оба выжимают подобие улыбки. Ну что ж, на двоих одна как раз получится.

— Постарайся не дергаться, — только и говорит медсестра, завязывая у меня на руке жгут. В вену входит игла.

Я смотрю, как тонкая трубка наполняется густой и красной кровью. Абсолютно нормальной на вид. Такую я видел во время всех предыдущих анализов и когда возвращался домой с царапинами и ссадинами. Даже не помню, чтобы хоть когда-нибудь так пристально ее разглядывал. Сдавая кровь на анализ в последний раз, я думал только о том, что мне выпал шанс целый вечер провести с Джули Маккендрик. Может быть, если бы моя фамилия начиналась на другую букву, я бы успел сходить на эту вечеринку. Успел бы нормально прожить еще несколько дней.

— Ненавижу иголки, — шепчет Уилл. — Думал, мне больше не придется их терпеть.

— Я пойду следующим, — говорит Том, — ты за мной, а потом Луис, идет?

Уилл кивает. У меня побаливает сердце. Когда медсестра заканчивает с Томом, у Уилла учащается дыхание. Том берет книгу, которую оставила Элеонора, и открывает там, где загнут уголок страницы.

— Хочешь, я тебе почитаю? — спрашивает он Уилла.

— Да ну! — отмахивается тот. — Тебе это все глупостями покажется. Книжка же детская.

— А я бы послушал, — вмешивается Луис.

— И я, — поддакивает Эшли,

На мгновение я проникаюсь к нему симпатией и вдруг слышу собственный голос:

— Почитай немного, Том.

Сколько бы я ни притворялся, что это не так, мы теперь семья. Мы — четвертая спальня. И стоим друг за друга горой.

— Ну лады. Поехали. — Том делает глубокий вдох и начинает читать: — «”Ну и огромный шкафище! — подумала Люси, раздвигая пушистые шубы и пробираясь все дальше и дальше. Тут под ногой у нее что-то хрустнуло. — Интересно, что это такое? — подумала она. — Еще один нафталиновый шарик?” Люси нагнулась и принялась шарить рукой. Но вместо гладкого-гладкого деревянного пола рука ее коснулась чего-то мягкого, рассыпающегося и очень-очень холодного. — Как странно, — сказала она и сделала еще два шага вперед» [5] . А кто такая Люси? — спрашивает Том, глядя на Уилла.

Медсестра уже приготовилась колоть и ждет, когда Уилл отвлечется и посмотрит на Тома.

— Девочка. Ее с сестрой и братьями послали в большой дом в деревне из-за войны. — Он вздрагивает, и я вижу, как Луис крепче сжимает его ладонь.

— Прямо как нас, — говорю я.

Уилл кивает. Нижняя губа дрожит, но медсестра справляется быстро — за считанные секунды вынимает иглу, подписывает колбу и ставит на подставку вместе с остальными.

— Люси из них самая младшая, — говорит Уилл, шмыгая носом.

Том отдает ему книгу, и Уилл смотрит на обложку, пока у Луиса берут кровь, но сам все еще дрожит. А я думаю о том, как легко мне в школе давались анализы каждые полгода. Совсем не так, как Уиллу. Пять месяцев свободы, и всего месяц на выращивание страха.

Медсестра собирает свои инструменты и идет к двери, но там оборачивается и тихо говорит:

— Интересная книга. Когда я была маленькой, мне читала ее прабабушка.

Она выходит, а мы все смотрим ей вслед с отвисшими челюстями. Медсестры с нами не разговаривают. Никогда.

— Кажется, ему лучше, — говорит Клара.

Джорджи доедает последнего слегка раздавленного червя из тех, что я нашел сегодня днем. Этой ночью через стену мы не полезли. Остров в коконе густого холодного тумана. Наверное, было бы весело побродить в этой пелене, но мы решили посидеть с птицей. Коробка стоит на одной ноге Клары и на одной моей. Сами мы укутаны в одеяла, которые притащили из спален, чтобы не замерзнуть.

— Боюсь, больше у нас нет, — говорит Клара и смотрит на меня, когда маленький клюв открывается, и птица тихонько щебечет. — Черви ему точно нравятся больше, чем хлеб.

Я глажу пальцем теплую птичью макушку. Перья мягкие и пушистые. Джорджи уже не дергается и не дрожит, как тогда, когда мы посадили его в коробку. Он по-прежнему сидит в моей толстовке, но уже ни капельки нас не боится. Темные глаза мечутся от меня к Кларе и обратно. Наконец Джорджи понимает, что еды больше нет, и закапывается поглубже в теплое «гнездо». Мы еще раз промыли ему крыло подогретой водой с мылом, потому что из раны сочилось что-то похожее на гной. Наверное, Джорджи становится ручным. По крайней мере с нами. Вид у него довольный, плюс он не отказывается от еды, так что скорее всего Клара права. Может быть, он действительно идет на поправку. От этой мысли на душе теплеет, а в толстой защитной стене, которую я тщательно выстраивал со дня приезда в дом, появляется еще одна трещина. Я снова становлюсь самим собой. А это плохо. С этим нужно бороться. Но здесь и сейчас, в ночной темноте рядом с Кларой, у меня нет на это сил.