Дакхма — это Башня Молчания. Башня смерти. Кладбище парсов! Богатый и убогий, раджа и нищий, мужчина и женщина, дитя и старик — всех здесь кладут рядом, и от каждого из них через несколько минут остаются одни скелеты. Никто не может подняться на площадку этого круглого, наглухо закрытого сооружения в сорок-пятьдесят футов вышины: ни родственники покойного, ни жрецы. Только нассесалары — носильщики трупов — входят сюда. Заветы Заратуштры предписывают им хранить молчание, поэтому на вершине дакхмы всегда царит гробовая тишина, нарушаемая только свистом ветра и кликами птиц. Да и к подножию башни, скрытому густым садом, не может ближе чем на тридцать шагов подходить никто — кроме носильщиков трупов.

Это парии среди парсов. Живя совершенно обособленно от других огнепоклонников, в глазах которых они — воплощение всего осквернительного, нассесалары никогда не сообщаются с остальным миром. Закон строго запрещает им заговаривать с людьми, дотрагиваться до живых и даже подходить к ним. Не смея ничего покупать на базарах, они добывают себе пищу где придется. Они родятся, женятся и умирают вдали от прочих, проходя через улицы города лишь за покойником — и обратно с ним в Башню Молчания.

Смерть у огнепоклонников вызывает такое отвращение, что даже носильщики трупов не касаются мертвого тела голыми руками: их руки до плеч погружены В старые мешки. Этими завернутыми руками они вносят труп в Башню, раздевают его донага, кладут на шаткие доски — и уходят, заперев тяжелую железную дверь, а одежду мертвеца тотчас сжигают.

И еще кое-что знала Варенька о нассесаларах. Они не только носильщики трупов, но и палачи… Если бы даже отнесенный в дакхму вдруг ожил, очнувшись от летаргического сна, внешне схожего со смертью, ему все равно не выйти более в мир божий. Услышав его крики о помощи, нассесалары вернутся и убьют несчастного.

Кто побывал в Башне Молчания и осквернился в этом обиталище смерти, тому возвращение в мир живых уже заказано: ведь он осквернит их всех!

Поэтому напрасно взывать в надежде на милосердие — это лишь ускорит приход смерти. И еще неведомо, какова она будет.

Варенька и не звала на помощь. Она присела на шершавый камень парапета и смотрела, как меркнет небо.

Джунгли утратили яркость, казались теперь чем-то вроде темного бурьяна. Варенька смотрела на них — но не видела.

Она иногда зажмуривалась, по-детски надеясь, что, открыв глаза, снова окажется в шатре, готовая в любой миг выскользнуть из него. Тогда ей не было страшно… вот удивительно! Смерть смотрела в лицо, как смотрит сейчас, а страха не было. Там был отец, там были друзья, там был…

Настала ночь. Тьма сгустилась мгновенно, как это обычно бывает в Индии, а Варенька все вглядывалась в померкшие небеса, как никогда раньше ощущая, что вокруг нее не простое скопление воздуха, а Антарикша — пространство между небом и землей, темное, черное, заполненное облаками, туманами, водой, — живое! Его не видно, а оно живет. Антарикша — это как ощущение, чувство, подумала Варенька. Может быть, как любовь.

Ее не видно, а она живет!

Любовь? Девушка опустила глаза, словно многоокие взоры Антарикши, устремленные на нее, были слишком проницательны. Неужели это любовь?.. Но как, откуда, почему? Она не знает о нем ничего, кроме — кроме того, что знает, и этого ей довольно. Как сущее возникает из несущего, так любовь рождается из взгляда, вздоха… из ничего. Вареньке довольно знать, что избранник ее светел помыслами, хотя она и не ведает их. Ей довольно видеть в его чертах выражение безудержной, дерзкой отваги, которая способна сделать его безрассудным, — это и очаровывает ее. И потом, если видишь человека во сне и он принадлежит тебе, а ты принадлежишь ему со всею страстью, со всем пылом впервые одухотворенного любовью тела… если видишь человека во сне, а потом встречаешь его на одной из земных дорог, — разве не подумаешь сразу, что добрые боги свели наконец-то тех, кто их волею был извека предназначен друг другу?

Значит, любовь. Любовь до самой смерти.

Да. До самой ее смерти!

Тело Вареньки, разум ее сознавали и чувствовали, что как невозможно проскользнуть за пределы небес, так невозможно и спастись, но душа летела, словно ветер, над засыпающим миром… летела, искала, звала.

Она знала, кого ищет и кого кличет!

Но он не услышит. А если и ощутит легкое, будто звездный свет, прикосновение к челу, то не поймет, откуда явилось оно, кем послано.

Ведь он не узнал ее… Варенька отлично помнила этот недоумевающий первый взгляд, исполненный осуждения, брошенный на нее в тронном зале магараджи. Она отвыкла за год в Индии от европейских привычек, знакомых среди белых у нее было мало, разве что Реджинальд Фрэнсис, ну а он всегда смотрел на нее с нерассуждающим обожанием, словно ежеминутно готов был попросить ее руки. Правда, у него в Англии осталась вроде бы невеста, какая-то там леди, и это несколько успокаивало Вареньку: все-таки сэр Реджинальд был прежде всего джентльменом, а потом мужчиной. И он ей не нравился, ну совершенно не нравился, ни малейшего трепета не чувствовала она при виде его костистой британской физиономии, даже исполненной дурацкой влюбленности!

А вот когда на нее холодно, недобро взглянули эти дерзкие глаза… «Здравствуй, — чуть не сказала она. — Вот мы и встретились, возлюбленный мой, счастье всей жизни моей!» Ей захотелось поцеловать его, и от невозможности осуществить это желание у нее сохли губы, неровно билось сердце и невероятно трудно было сдерживать дрожь голоса, пробираться сквозь туман в голове, отыскивая нужные слова. «Не узнал! Не узнал!» — билась кровь в висках. Неужели колдовское сновидение '-посетило лишь ее, лишь для нее имело значение?

Она вдруг вспомнила одну историю, которую рассказывала ей еще в России одна подружка. Будто бы какая-то девушка пошла в ночь перед Рождеством гадать перед зеркалом. Это очень страшное гадание! Но, верно, та девушка весьма хотела выведать будущего жениха, вот и решилась вступить в сговор с нечистой силой. Итак, она поставила свечу, столовый прибор и, дождавшись полуночи, сказала, пристально глядя в зеркало: «Суженый-ряженый, иди со мной вечерять!» И при этих словах внезапно высветился в зеркале сверкающий коридор, а по нему, увидела девица, по нему пошел к ней прекрасный собою юноша, и очутился рядом с нею, и сел за стол. Разумеется, то был сам враг рода человеческого, завладевший обликом какого-то без вины виноватого красавца, однако ошалевшей девице все было нипочем.