Возможно, Нараян хотел, чтобы у чужеземцев, которых он по непонятной причине взвалил себе, что называется, на шею, вообще не осталось никаких сил, потому что ночь уже кончилась, а он все шел и шел по тропе, вынуждая европейцев плестись за ним.

Первым кончилось терпение у Бушуева. На удобном участке пути он вырвался вперед и, заступив дорогу проводнику, грозно вопросил, сколько еще времени будет продолжаться «это издевательство».

— Да мы уже пять раз дошли бы до Ванарессы! — выкрикнул он запальчиво. — Уже окрутили бы наших греховодников — и честным пирком да за свадебку!

Насчет «пяти раз» было, мягко сказать, раз в десять. преувеличено, и, верно, Бушуев это сам сообразил, потому что вдруг утих и потребовал остановиться для привала.

Нараян покорно склонил свою гордую голову, но предложил отдохнуть после того, как позади останется очередная тропа мимо очередного оврага.

Уже вполне рассвело — и слава боту, потому что эта тропа или, скорее, выемка в стене вела вдоль обрыва футов в девятьсот глубины, так что в темноте шагнуть на нее было бы верным самоубийством. Нужен был верный глаз, твердая поступь и очень крепкая голова, чтобы при малейшем неосторожном шаге не свалиться в пропасть.

Варенька с замиранием сердца выпустила руку Василия: вдвоем, рядом, идти по этой полосочке было невозможно. Тут Нараян сделал перестановку в своем отряде: он, конечно, шел первым, за ним — Варенька, вдруг обретшая необъяснимое спокойствие и ту отточенность движений, которая бывает у канатоходцев; следом — Василий. Он так озабоченно следил за каждым шагом девушки, что почти не замечал тропы. За ним пробирались Бушуев и Реджинальд, призывая на помощь все присутствие духа.

Нараян уже ступил на твердую землю противоположного берега пропасти, когда сзади раздался крик. Все уцепились за кустики, торчащие из скалы, и сделали попытку обернуться. Крик повторился в четыре голоса, когда путники увидели Реджинальда, который успел уже скатиться на изрядное расстояние и повис, цепляясь руками и ногами за какое-то деревце. Конечно, Реджинальд был хорошим гимнастом, к тому же обладал замечательным хладнокровием, но минута была критическая: тонкий ствол каждую минуту мог сломаться, и Реджинальд полетел бы в бездну.

Варенька истерически вскрикнула, вцепившись одной рукой в руку Нараяна, а другой — стиснув пальцы Василия… И тотчас крик замер на ее устах, потому что футах в двадцати ниже тропы появился человек. Незнакомец.

Этот индус шел по невидимым выступам скал, где, казалось, негде было укрепиться и детской ножонке. И был он не один, а вел за собой корову, причем та брела за своим хозяином так легко, словно занималась скалолазанием всю жизнь. При виде ее удивительного проворства единодушное изумленное восклицание вырвалось у всех иноземцев — даже у Реджинальда, на миг забывшего о своем отчаянном положении. Да и остальные, по правде сказать, на мгновение забыли о нем, потрясенные зрелищем стремительного восхождения по почти вертикальной стене.

У Бушуева вырвалось громкое проклятие.

Нараян резко повернулся к спутникам и сделал какое-то странное движение рукой. Вареньке почудилось, будто он хотел приложить палец к губам, призывая к молчанию, однако было уже поздно. Незнакомец поднял голову и увидел людей.

Похоже, он тотчас понял опасность положения Реджинальда, потому что крикнул:

— Держись крепче! Крепче!

Ласково потрепав «скалолазку» за шею, он снял с нее веревку, тихо напевая что-то вроде мантры; затем, взяв корову за рога, направил ее голову в сторону дерева, на котором обосновался Реджинальд, и, прищелкнув языком, сказал ей:

— Чаль!

Что сие означало, европейцам было неведомо, однако корова запрыгала вверх, словно горная коза, и через минуту очутилась на тропинке позади людей. Сам же индус, даже не опустив головы, чтобы поглядеть под ноги, подскочил к Реджинальду, обмотал его коровьей веревкой вокруг пояса, снял с дерева и поставил на ноги, а затем, поднявшись на тропинку, одним взмахом втащил за собою англичанина — немного бледного и потерявшего дар речи, однако не присутствие духа.

Сие доказывал щелчок, которым Реджинальд вдруг наградил свою бесформенную рубаху, в которую он был принужден облачиться в храме джайнов: таким щелчком сэр Реджинальд Фрэнсис обыкновенно сбивал несуществующую пылинку с шелкового отворота своего безукоризненного сюртука, проскакав, скажем, с десяток миль в погоне за какой-нибудь лисицей. Правда, от этого невинного щелчка из его рубахи на сей раз вылетело облачко пыли… и это напомнило Реджинальду, что находится он не в салоне, не на дерби и даже не в оксфордширских охотничьих угодьях. Да и жест, которым он поправлял кивер после жаркого боя, вконец разрушил его неумело намотанный тюрбан, поэтому Реджинальд счел за благо вполне по-человечески улыбнуться и даже — !!! — пожать руку индусу, несомненно, спасшему ему жизнь. И он уже протянул тому руку, как вдруг издал изумленное восклицание и замер, глядя на незнакомца столь же потрясение, как уже глядели его спутники.

Этот индус был не только ошеломляюще ловким скалолазом и хозяином проворной коровы. В конце концов, мало ли какие существуют людские умения и животные причуды! Что гораздо важнее, он был блондином.

Да, да! Пряди, в беспорядке ниспадавшие на его плечи, были того бледного, платинового оттенка, который придает светлым волосам особенную красоту. И с его светлокожего, лишь слегка тронутого жгучим тропическим загаром лица смотрели ярко-голубые, словно бирюза, глаза, которыми он улыбчиво оглядывал столь схожих с собою европейцев. Глаза эти одобрительно прищурились при виде Вареньки, которая от удивления даже забыла прикрыть лицо, а потом скользнули к Нараяну, и… и лицо спасителя внезапно изменилось. Глаза потемнели чуть ли не до грозовой синевы, черты заострились. Жестокость, свирепость — вот что теперь изображалось в них, однако Нараян не шелохнулся — только чуть качнул головой, отчего павлинье перо, украшавшее его тюрбан, всколыхнулось и заиграло сине-зелеными лучами.

И снова безмолвным зрителям привелось наблюдать мгновенную смену выражений на лице голубоглазого индуса. Жестокость сменилась покорностью, алчность — смирением. Незнакомец и Нараян быстро обменялись несколькими словами, из которых явственно прозвучало только два слова — бхамия, Махадева [26] и еще одно, от которого Варенька и Василий невольно вздохнули:

«Чандра!» Потом индус крепко стиснул так и висевшую в воздухе ладонь Реджинальда и сказал:

— Брат мой, твоя тропа у бхилли свободна отныне и навсегда, и тропа братьев твоих и спутников твоих!