– Поладили, как не поладить! Ох, доит, ох, и доит он светлейшего! – схватился Вавила за голову. – Золотые часы, табакерка, перстни, отрезы золотой парчи… Ну не счесть, не счесть! Охране тоже перепадает. Да это ладно, тут вот какая была закавыка: в часовенке служить давно никому не приходилось, там все паутиной поросло, пыль, грязь. Меня Пырский сперва в штыки принял: мол, ничего не станется, ежели я светлейшего князя на богомолье свожу с охраною в полсотни пеших и конных солдат…

Он примолк, заметив, как молниеносно переглянулись князь Федор с Савкою, затем оба враз безнадежно покачали головами: полсотни солдат – это чересчур, и даже если удастся каким-то немыслимым образом вырвать Марию из-под охраны, далеко от погони не уйти. Князь кивнул Вавиле, и тот продолжил:

– Однако светлейший тяжко болен. Лежит лежмя. Супруга его женщина хрупкая, все ее силы на хлопоты о нем уходят. Это и сам Пырский понимает, что лучше бы им с места не трогаться. Да и безопаснее оно… И вот, пока мы судили да рядили, пришел к Пырскому один человек из свиты господской… как к себе домой пришел! Они, как я понял, крепко задружили, Пырский и этот черкес.

– Черкес? – свистящим шепотом перебил князь. – Бахтияр, что ли?

– Он самый, – подтвердил Вавила, недоумевая, почему у князя Федора вдруг сел голос. – Пришел, стало быть, расселся, вел себя вольно, болтал – и до того доболтался, что брякнул: мол, креститься хочу!

– Черкес?! Магометан? – вытаращил глаза Савка. – Ни в жизнь не поверю, он же обрезанный! Что, молитвами это место себе нарастит?

– А он не сказывал, с чего это вдруг подался из магометанства в православие? – спросил князь как бы из праздного любопытства, и его деланное спокойствие обмануло отца Вавилу.

– Сказывал, как не сказывать! – охотно ответил поп. – У него, у Бахтияра, мол, на примете красавица есть, которой мало что он неровня – еще и по вере чужой. Тут Пырский засмеялся и говорит: креститься, мол, нужно непременно, и поскорее, а что до прочего, то погоди, Бахтияр, ежели дело так дальше пойдет, как мне из Петербурга пишут, то скоро не ты ей – она тебе неровня будет! Ты, говорит, терпи, терпи, упадет тебе в руки красна девица, как наливное яблочко! – Вавила хохотнул – и умолк, словно подавился, увидав, как Савка обморочно закатил глаза.

«Ну что я опять такого сказал?!» – подумал злосчастный рыжий поп. Ничего вроде такого и не сказал, отчего князь мог бы побледнеть, словно смертельно раненный. Но ведь побледнел же! И Савка гримасничает, словно заморский обезьян…

– Так, – тихим, но твердым голосом проговорил князь. – Чем дело-то кончилось?

– Чем-чем, – буркнул Вавила. – Согласился я крестить его, конечное дело.

– Что?! Ах ты, преда… – взвился было Савка, но князь так на него глянул, что слуга вмиг вспомнил свое место и от стыда ушел подальше, в самый темный угол, сел там прямо на пол и зацепил зубами краешек рукава, чтобы уж больше слова невпопад не молвить.

Отец Вавила струхнул малость, но когда князь обратил к нему взор, к изумлению своему, увидел в его глазах усмешку:

– Согласился? Это хорошо. И когда?

– Через три дня, – трижды пристукнул по столу Вавила. – Не считая, конечно, сегодняшнего. Бахтияр желал, чтобы крестным отцом его был сам Пырский, а тот не может оставить гарнизон ни на день, не имеет такого права. Ну и порешили: часовню отмоют, отчистят, я завтра же туда утварь церковную, свечи, пелены и образа привезу и окрестим, стало быть, черкеса поутру.

– Но следует, вроде, говеть неделю… – заикнулся князь Федор.

– Перебьется, черномазый! – красуясь провозгласил рыжий поп. – Перетопчется!

– И я так думаю, – согласился князь. – Значит, что? Завтра – и ночь, послезавтра – и ночь, послепослезавтра, потом ночь, потом крестины. Все ясно. Поступим так. Скажи Пырскому, что послезавтра отслужишь вечерню в часовне первый раз. Это нужно, чтобы наутро им не казался странным запах свечей и ладана. Этой ночью ты нас обвенчаешь с Марьей Александровной. Потом будет еще день… А на третью ночь в твоем доме при церкви случится пожар – и царство небесное отцу Вавиле!

– Царство небесное! – дрожащим голосом повторил поп, бледнея так, что его веснушки сделались красными. – А поверят?

– Поверят, куда денутся! – успокаивающе кивнул князь. – Косточки найдут на пожарище… Да не твои, не бойся! – сердито прикрикнул он. – Медвежьи. Они схожи с человечьими. Мои охотнички, деревенские, давеча завалили шатуна – я у них тушу купил. Уже и сало натопили, и шкуру выделывают, и мяса насолили. А кости Савка схоронил в потайном месте, как потребуется – выроет. И тогда, на утро четвертого дня, некому будет Бахтияра крестить! Поп исчезнет бесследно, а та, к которой он обратил свои нечестивые помыслы… станет моей женой!

Голос его зазвенел торжеством.

– Аминь! – воодушевленно отозвался отец Вавила, а Савка трижды сплюнул через левое плечо.

Метель началась как по заказу, вернее, по молитве, ибо о ней втихомолку молились все трое. Коней оставили в охотничьем балагане – стоял такой не более чем в четверти версты от крепости. Была опасность заплутаться в черно-белой мгле, но князь Федор свято верил в удачу – и она не обманула: вскоре перед ними выросли заиндевелые стены.

Савка проворно раскутал один из мешков, коими снабдился в дорогу. В мешке оказалась веревка, а к ней крепился настоящий абордажный крюк. Этот крюк Федор зачем-то купил в Париже, на блошином рынке, испытывая при этом странное волнение. Может быть, он уже тогда предчувствовал, что этот крюк сыграет свою роль в его судьбе? Впрочем, орудие сие подверглось некоторому изменению. Для надежности к нему были прикованы еще два навостренных крюка, поменьше, так что все вместе теперь напоминало когтистую лапу какого-то неведомого зверя.