Она прошла мимо влипшего в стену князя, верно, не заметив его, и, остановившись у двери, зашарила по ней, слабо толкнулась…

Князь Федор враз вышел из оцепенения. Да ведь ночная гостья норовит войти в ту самую комнатушку, где предается запретным ласкам… кто? В том-то и дело!

Как же быть? Как остановить ее?

Женщина сильно толкнула дверь. В тот же миг князь прыгнул вперед, схватил незнакомку за руку. Она замерла, качнулась – и рухнула на князя Федора так внезапно, что он едва успел подхватить ее, но не устоял на ногах – и оба они с шумом ввалились в приотворившуюся дверь.

Ванька Долгоруков громко выругался. Из вороха одеял и подушек выросла темная всклокоченная голова царя, а рядом с ним – другая, женская. В слабом мерцании свечи князь Федор увидел толстощекое лицо, яркие испуганные глаза, вспухший от поцелуев рот… и этот рот вдруг пискляво выкрикнул:

– Боженька милостивенький! Да это ж боярышня!

Проворно оттолкнув любовника, распутница выскочила из постели, одернула задравшуюся рубашонку и опрометью кинулась к князю Федору, который стоял столбом, придерживая незнакомку, тяжело, бесчувственно висевшую в его руках.

Иван в ужасе воззрился на брата:

– Где ты ее взял?

Тот пожал плечами, но при этом движении тело девушки начало вовсе сползать на пол, и он перехватил руки. Голова ее улеглась на его плечо, рубаха на груди разошлась, и князь Федор в порыве невольной деликатности прикрыл ее полой своего полушубка, чтобы скрыть от жадных Ванькиных глаз.

Петр, неуклюже путаясь слишком длинными руками и ногами в одеяле, кое-как слез с постели и тоже подошел, вытаращился на девушку еще хмельными от неудовлетворенной похоти глазами.

– Штаны надел бы, ваше величество! – буркнул Иван и, отвернувшись от засуетившегося государя, грозно надвинулся на хозяйку комнатушки:

– Быстро говори, Аниська: кто это? Почему здесь? Шпионила за нами? Пришла на царя поглазеть? Ты ей разболтала?! – Да ты в уме? – ни чуточки не испугалась, только безмерно удивилась та. – Что ж мне, жить надоело – о таком-то болтать?! Да и пятьдесят тысяч рублей, что мне посулили, на дороге не валяются. Да за такие деньги я сама себе язык отъем!

– Уж точно! – усмехнулся Иван, смягчаясь.

«Пятьдесят тысяч рублей! – так и ахнул князь Федор. – Щедр государь всея Руси, ну щедр!..»

– А эту… – небрежно махнула Аниська. – Об этой не заботьтесь. Это боярышня наша – ночеходка. Ну, бродит во сне, слыхали про таких? Порченая, одно сло-во. Господин-то наш лекарей иноземных важивал, важивал – никакого проку. Говорят: замуж выйдет, тогда, может, исцелится, а пока девка – будет шастать. У нас уж все привыкли к ней. Беда раньше была: со свечой ходила. Два раза чуть пожаров не наделала! А теперь нянька следит, лучинки, свечки все на ночь прячет.

– Где ж та нянька, которая за ней следит? – сердито спросил уже застегнувшийся и даже пригладивший волосы Петр.

– Сейчас увидишь! – раздался мужской голос, и царь, Долгоруковы и Аниська, враз оборотясь, узрели в распахнутых дверях два направленных на них фузейных дула.

– Барин! – выдохнула Аниська чуть слышно и вдруг исчезла. Не сразу догадался ошеломленный Федор, что проворная бабенка стремительно рухнула вошедшему в ноги и теперь истово лобызала его валенки, воздев кверху сдобный зад, туго обтянутый рубахою. – Барин! Батюшка! Умилостивись! Я ни в чем не повинная! Высокие господа сами заявились, по огороду прокрались, дверку снесли… я спала, безвинная, безумышленная…

– Полно врать! – рыкнул на Аниську незнакомец. Видно его по-прежнему не было, однако, судя по голосу, был богатырь не маленький, да и чтобы враз обе фузеи удержать, силушка требовалась особенная.

– Безвинная, глядите! Цветик полевой, нетронутый! Что ж, я первый день тебя знаю? По очереди али все вместе они, – дула угрожающе описали круг, указывая на мужчин, – твою перинку взбивали? Делвь утлая, сосуд скудельный [53] , гноище всеобщее! И что это вы замыслили, дерзобесные?! Дочку мою единственную во грех вовлечь? Насилкою взять, да на той же постели изгнусить, где непотребную Аниську валяли? Да, вовремя, знать, пробудился я нынче ночью! Вот, думаю, ноет ретивое – что да почему? Как там, думаю, Анна – спит ли, мирячит [54] ли? Вдруг – чу! Голоса! И вот… что вижу, что вижу я! Ну, господа хорошие, наступил ваш смертный час!

Голос угрожающе возвысился, и князь Федор по-нял, что надо немедля открыть их инкогнито, не то прямо вот сейчас будет содеяно непоправимое! Но Иван, верно, подумавший о том же, опередил его.

– Экой ты скорый, боярин Илья Алексеич! – проговорил он так спокойно-насмешливо, как будто бы не под прицелом стоял, а сам держал незнакомца на мушке. – Аль бельмы с вечера залил, что ничто не разбираешь? Не темно ли тут, впрочем? Аниська, засвети-ка еще свечей.

Аниська, сызнова чмокнув барскую обувку, на коленях поползла по затоптанному полу; кое-как, роняя свечки и причитывая, засветила дрожащие огоньки.