– И давно ты тут стоишь… слушаешь? – с трудом выдавил Александр, и черкес усмехнулся в усы:

– Уж порядком!

– И чего наслушался?

– Уж порядком! – повторил Бахтияр, на этот раз усмехнувшись во весь рот, так что белоснежные зубы его блеснули, словно обнаженное лезвие кинжала.

Маша едва не застонала, сокрушенно понурившись. Да, тут было чего услышать! И про колоду Наташку, и про сучку-распутницу Елисаветку, а главное, про государя-несмышленыша! Господи, волюшка твоя… И здесь, в Березове, ежели крикнуть «слово и дело», тоже на дыбе окажешься, как и в Петербурге!

– Для чего ты такие слова говоришь? – как бы усовещая Александра, проговорил Бахтияр. – Лучше бы тебе за его императорское величество и за всю императорскую фамилию бога молить!

Маша даже прищурилась, предвкушая, как Александр, не терпевший фамильярности, вобьет Бахтиярову наглость в эти его хищно блестящие зубы, и…

– А что, донести хочешь? – вяло промямлил брат. – Да разве чего хуже нам можешь сделать? В Сибирь нас уже не зашлют, и так кругом сибиряки!

– Да уж, и здесь, гляньте, люди живут, вино курят и пьют, – не в меру разошедшийся Бахтияр потянул носом в сторону Александра, и Маша наконец-то поняла, что черкес тоже пьян. Верно, пили оба-два вместе, и не приходилось сомневаться, кто кого сманил. Конечно, в сем злом деле начальником был Бахтияр, да зачем, вот знать бы? Или и впрямь затем, чтобы ослабевший Александр начал болтать языком и дал Бахтияру против себя разящее оружие? Да на что, на что ему это?

Она растерянно оглянулась на брата и увидела, что тот рухнул головою на стол и захрапел. Ох, боже… как мужик, а ведь князь! Да неужто весь лоск, и гонор его, и важность – лишь одежды, которые могли быть сорваны вместе с шелковым камзолом и кружевным жабо, а Сашка только и ждал, чтобы опуститься до скотского уровня?

– Княжна… – шепот Бахтияра оборвал ее размышления.

Обернулась, скользнула взглядом, настороженно ожидая новой гнусности, однако лицо Бахтияра было незнакомо участливым и озабоченным:

– Княжна, укороти брата. Наведет он на отца новую невзгоду! Земли есть и дальше Березова, а в монастыри и против воли постригают.

– Это ты к чему? – спросила Маша холодно, высокомерно, чтобы поскорее поставить на место зарвавшегося холопа, и отпрянула, когда он вдруг рухнул к ее ногам со стоном:

– Бежим отсюда, ради аллаха!

Уж, казалось бы, наизумлялась Маша нынче вволю, ан нет – порыв Бахтияра поверг ее в столбняк. Только и могла, что лепетала бессвязно:

– Что ты? Да что ты? Оставь! Пошел!..

– Не гони! Не гони! – цеплялся он за ее платье, волочился на коленях по полу. – Я пес твой, раб твой! Не гони, джаным! Позволь унести тебя отсюда – на руках сквозь тайгу унесу! Ведь засохнешь тут, как березка подрубленная, а не то, из-за слов ненужных, запрячут тебя в монастырь, под черный клобук, роза моя! Смилуйся над собой, ты-то в чем виновна, ты за что наказана? Тебе любви, жизни надо! Уйди со мной в бега – любить буду беспамятно!

Мария задрожала, будто ледяным ветром ее пробрало, и Бахтияр тотчас отшатнулся, сложил умоляюще руки на груди:

– Именем отца своего клянусь, если пожелаешь ноги об меня вытереть – за счастье почту, аллаха благодарить стану. Пожелаешь – за версту от тебя пойду, поодаль, а то и вовсе здесь останусь, только ты уходи! Беги! Не губи себя, солнце мое, сердце мое!

Маша обхватила себя ладонями. Горло ее так сжималось, что она едва смогла говорить:

– Ну куда мне идти, сам посуди? Скитаться одинокой, кусочничать ради Христа? Здесь я хоть при своих, при батюшке… – И тут слезы хлынули безудержно, слова хлынули: – Я в долгу перед ним… в долгу! Прав брат Саша: когда б не мое высокомерие, может быть, и простил бы государь отца. Я искуплю, искуплю… все, что могу, – любить и беречь. Не покину его до самого смертного часа – его ли, моего…

Бахтияр тяжело вздохнул:

– Ну, может быть, я прежде времени разговор начал. Ты еще всех ужасов здешних не ведаешь. А зима придет? Птицы на лету мерзнут, волки приходят греться к человеческому жилью! Это теперь круглый день светло, а ведь зимой солнце лишь на три часа в небо выходит, и таково чуть ли не девять месяцев! Ничего, поживешь тут зиму, а весной иначе запоешь, сама попросишь, чтоб я тебя увел отсюда.

– Нет! Никогда! – запальчиво выкрикнула Маша. – Ежели я от батюшки не ушла, когда меня он звал на счастье, уйду ль теперь с немилым, брошу ли отца в сирости? Сам уходи, коли невтерпеж!

Бахтияр тяжело вздохнул: Маша ударила его словом «немилый», будто камнем.

– Не верю, ждать стану… – пробормотал, словно в бреду.

– Не жди! Век не переждешь! – Маша ринулась в угол, упала на колени перед иконами, устремила страстный взгляд в темные, скорбные очи Святой Девы: – Матушка Пресвятая Богородица, царица небесная! Господи Иисусе Христе, святители-угодники! Беру вас в свидетели, клянусь жизнью моей: не уйду никуда от отца! Не покину его ни за что! Да поразит меня гром небесный, да испепелит меня молния, да разверзнутся подо мной бездны преисподние, коли преступлю мою клятву – во веки веков, аминь!