У нее началась настоящая истерика, и не успела Елизавета опомниться, как уже стояла меж Северьяном и Степанидою, изумленными едва ли не пуще нее, на запятках быстро едущей кареты.

Морозы на исходе февраля еще бывают значительные. Такой денек выдался, к несчастью, и теперь. Ветер бил в лицо, вынуждая сгибаться в три погибели, чтобы укрыться от его свирепости. Руки, вцепившиеся в верхушку кареты, застыли; Елизавета их почти не чуяла. Ужас овладел всем существом ее; потрясение от равнодушной жестокости мужа было таким, что она не смогла ни плакать, ни сопротивляться ему.

Время шло. Карета подскакивала на ухабах, проваливалась в ямины. Белые стены лесов неслись справа и слева, солнце скрывалось в колючей снежной мгле, а Елизавета никак не могла осознать происшедшее. Ее укачало, тошнота поднялась к горлу, в голове помутилось. Она уже не замечала ни испуганных переглядок слуг, ни мороза, ни ветра… как вдруг, вынырнув из обморочного забытья, ощутила себя бессознательно бредущей по наезженным колеям, с двух сторон поддерживаемой Северьяном и Степанидою.

– Ради бога, очнитесь, барыня! – твердила встревоженная горничная, поглядывая вслед быстро удаляющейся карете. – Скорей, скореичка! А то отстанем, ужо зададут нам.

Елизавета чуть усмехнулась одеревеневшими губами: она, графиня, вместе со своими крепостными попала в кабалу крайней жестокости и бессердечия от их общего хозяина, ее венчанного мужа! Нет, Елизавета его пока что не боялась. Гораздо больше ее беспокоило ледяное оцепенение, охватившее все тело. Потому она, с трудом передвигая ноги, заставила себя идти все быстрее и быстрее. После и бегом побежала. И когда вновь вскочила на запятки, догнав карету, щеки ее пылали, было жарко, и даже горечь отошла. Случившееся казалось лишь досадным недоразумением, которое вот-вот разрешится. Ох, как ей хотелось мира вокруг себя и в душе своей!

Однако долог, слишком долог был путь в Любавино, слишком студен день, чтобы к исходу этого пути надежда еще тлела в ее душе.

Ни тени раскаяния не виделось в лице Валерьяна, когда уже на самом подъезде к селу он приказал жене сесть в карету. Елизавета до того устала, что даже не смогла горделиво отказаться, хотя было такое желание. Она бочком пристроилась рядом с Валерьяном и, украдкою взглядывая то на него, то на Анну Яковлевну, вдруг открыла для себя обидную, но вполне очевидную истину: да они же любовники!

Об этом достаточно красноречиво говорили и умиротворенное, победительное лицо этой кузины; и раскрасневшиеся щеки мужа, его покрытый каплями пота лоб; и беспорядок в одежде, который они, не стыдясь, не скрывали при Елизавете; а главное – та особая атмосфера греха, которая всегда окружает преступных любовников, не считающих нужным скрывать свою связь.

Многое в событиях последних дней прояснилось. Вот почему Анна Яковлевна была так раздражена бдительным присутствием Миронова, который постоянно следил, чтобы молодые спали вместе. Вот куда она бегала нынче ночью: плотский голод утолить! Но, видать, ненасытна была, коли и днем восхотелось того же… Вот чем объяснялось равнодушие Валерьяна к жене: она и впрямь не шла ни в какое сравнение с «Аннетою». Право, только такая простота, как Елизавета, могла не заметить мужниной обмолвки в их первую ночь. Да и какая там обмолвка! Они таились только перед грозным Мироновым, а теперь надобность отпала. Ясно, что за участь ждет Елизавету в графском доме, – венчанной приживалки. Истинной хозяйкою будет Анна.

«А чего бы ты хотела, каторжанка, бродяжка? – со злою издевкою спросила себя Елизавета, закрывая глаза. – Барыней сделаться? Властвовать? Счастливой быть?.. Ишь, какая! Все, все кончено, видать, со счастьем! Свою меру ты уже отмерила».

И потом, когда барская повозка промчалась по заснеженным порядкам Любавина, встречаемая земно кланяющимися крестьянами, и, пролетев через лесок, остановилась у крыльца двухэтажного господского дома, где их ожидала подобострастно согнутая дворня, Елизавету никак не покидало ощущение, что все эти люди, а не только Лавр, Северьян да Степанида, и заиндевелые кони, и ворона-каркунья, медленно пролетевшая мимо, и даже собака, вдруг истошно завывшая в сенях, словно пророча несчастье этому дому, все о ней знают; что она внушает им презрительную, насмешливую жалость своим растерянным видом; что нигде не сыскать ей отныне ни крупицы любви и нежности… И почему-то она несправедливо-горьким упреком поминала Гаврилу Александровича Миронова, который, уехавши, словно бы увез с собою всю ту малую толику счастливого спокойствия, ненадолго отпущенного ей скупой судьбой.

Весна заблудилась где-то. И хотя на Евдокию первомартовскую сияло в чистом голубом небе солнце, радостно тенькали синички, ноздревато оседали на пригорках сугробы, что сулило доброе лето, уже назавтра вновь заволокло небо; и вот вторую неделю ветреные, морозные дни чередовались со снегопадами да вьюгами. Сугробы многослойными пирогами подпирали заборы, а то и валили их своей сырой тяжестью; мужики не успевали скидывать снег с крыши барского дома, расчищать подъезд; белая крупка все сыпала да сыпала. И чудно было глядеть на небо: неужто там еще не иссякли зимние припасы? И когда все же иссякнут? И настанет ли вообще весна? Мужики опасались: ежели будет дружная, то поплывет все кругом!..

Недавно Елизавета набралась храбрости, спустилась с обрыва и, отойдя подальше от берега, разгребла снег со льда, легла прямо в сугроб, приникнув лицом к морозному темному стеклу, и долго всматривалась в глубину, пока лоб не заломило. Зато была вознаграждена: там, в черной воде, в зыбкой полутьме, вдруг медленно-медленно прошла длинная серебристая тень…

Щука? А может, стерлядь? До чего же хороша! Словно бы сам дух великолепной спящей реки явился Елизавете, насмерть раненный красотою, что сияла вокруг!